Два года спустя дом был построен. Милдред так ликовала, когда мы вселились, как никто на моей памяти. Мельчайшие домашние хлопоты доставляли ей удовольствие, и простейшие радости жизни умиляли ее. Одно то, что верхом роскоши для нее была чашка горячего какао под конец дня, красноречиво говорит о ее скромной и непритязательной натуре.
Повседневные случаи.
Жестокой судьбе было угодно, чтобы болезнь Милдред нанесла удар вскоре после того, как она обжила наш новый дом. Первым симптомом последовавшей затяжной агонии стала непроходящая усталость. Врачи прописали ей постельный режим и укрепляющую диету, но ни отдых, ни пища не могли вернуть ей силы. Ранним проявлением ее слабости стала неспособность выполнять наши светские обязанности. Однако она свободно перемещалась по дому. Но довольно скоро она уже не могла посещать музыкальные мероприятия, столь дорогие ее сердцу.
Поскольку ей пришлось отказаться от концертных залов, она стала приводить музыку к нам домой, устраивая скромные творческие вечера в библиотеке. То были незатейливые неформальные выступления. Солисты и камерные ансамбли играли в зале на втором этаже с превосходной акустикой. Часто на этих послеобеденных концертах бывали наши друзья. Я так и вижу вдумчивую улыбку Милдред, ее восторженный взгляд и как она плавно поводит руками перед собой, словно дирижируя.
Вскоре после того, как мы начали давать наши маленькие концерты, она была вынуждена отказаться от любимых прогулок по парку. Но ее любовь к природе нашла выход. Милдред проводила прохладные утренние часы в нашей оранжерее, проявляя живой интерес к цветам. Круглый год она получала экзотические семена из разных уголков мира. Чуткая ко всему прекрасному, она находила бесконечное удовольствие в составлении букетов всевозможных размеров и форм, нередко черпая вдохновение в картинах у нас на стенах.
У нее появилось исключительно очаровательное хобби: воспроизводить в мельчайших подробностях цветочные композиции с некоторых наших полотен. Вазу на заднем плане картины Энгра, сады Фрагонара и все его букетики и бутоньерки, яркие гирлянды и букеты ван Тилена, цветочные каскады Буше… Все это буквально оживало стараниями Милдред. Видя ее увлеченность, я даже купил несколько картин де Хема, Рюйша, ван Алста и других голландских художников, специализировавшихся на цветах, только бы поддержать этот обворожительный досуг Милдред.
Еще домашние сцены. Ее легкие штрихи. Забавные случаи.
Из-за постоянной слабости она либо оставалась в пределах своих комнат, либо проводила время в удобном кресле в центральной галерее, где ей нравилось бывать. Так она просиживала с книгой и чашкой горячего какао дни напролет, окруженная музыкой, искусством и цветами. Она была увлеченной читательницей, ее привлекали все жанры: от итальянской поэзии до великих французских классиков, и все это она читала в оригинале. Когда же ее здоровье ухудшилось, у нее появился вкус к детективным романам. Несмотря на свое всегдашнее пренебрежение к мнению критиков, первое время она, точно шаловливое дитя, скрывала от меня свое новое пристрастие. Затем призналась, что читает детективы просто ради отдыха, словно предается чуть стыдной забаве. Она говорила, что это ненастоящая литература. Возможно, она была права. Но, сказать по правде, когда она совсем ослабла, эти книги доставляли нам удовольствие.
В числе самых дорогих моих воспоминаний о тех годах — наши совместные ужины, во время которых она рассказывала мне о прочитанных книгах. Не вспомню, с чего это началось, но постепенно у нас установилось нечто вроде ритуала. Дочитав роман, она пересказывала мне его за обедом. У нее была поразительная память и проницательность мисс Марпл. Никакая деталь не была слишком мала, чтобы ускользнуть от ее внимания. То, как она разбирала каждую крупицу информации, посрамило бы самого дотошного детектива, какого только можно представить. Между первым блюдом и десертом она пересказывала мне всю книгу со своими комментариями и догадками. Должен сказать, я научился радоваться этим маленьким тайнам. Но только в увлеченном изложении Милдред. Она была просто прелесть, озаренная, погруженная в свой рассказ. Ее так пленял сюжет, а меня — она сама, что еда остывала у нас на тарелках. Как же мы смеялись, когда замечали это! Она всегда просила, чтобы я угадал, кто убийца, но я слишком отвлекался, любуясь ею, и всегда промахивался, называя дворецкого или секретаршу, на которых обычно падало подозрение. От этого мы еще больше смеялись, пока я делал вид, что отчитываю ее за остывшую еду.
Даже в самые тяжелые времена она не жаловалась и сохраняла веселый нрав. И непрестанно проявляла заботу обо мне, учитывая незаметные, но чудесные мелочи. Все эти нюансы делали мою жизнь лучше, хотя я толком этого не сознавал. Хотя я любил и ценил Милдред с первой нашей встречи, только когда ее не стало, я заметил, как велико и всеохватно было ее влияние на мой повседневный мир…
