Что бы нам ни досталось от прошлого, каждый сам решает, как огранить свое настоящее из бесформенной глыбы будущего. Мои предки не раз служили тому примером. Мы, Бивелы, пережили бесчисленные кризисы, депрессии и рецессии: 1807, 1837, 1873, 1884, 1893, 1907, 1920 и 1929 годов. И мы не просто пережили их, а раз за разом становились все сильнее, неизменно блюдя национальные интересы как свои собственные. Если бы ни я, ни мои предки не понимали, что здоровая экономика, залог всеобщего процветания, нуждается в охране, наши карьеры не продлились бы долго. Жадная рука слишком коротка.
Вот почему меня приводят в ярость безосновательные, злопыхательские наветы, направленные на мою деловую практику. Разве сам наш успех не является убедительным подтверждением всего того, что мы дали этой стране? Наше процветание — следствие нашей добродетели.
Как будет неопровержимо следовать из моего рассказа, мои действия в течение 1920-х годов помогли не только вызвать, но и продлить экономический рост, отметивший это десятилетие. А вместе с тем сохранить здоровье национальной экономики. Газетчики и ретивые историки обозначили все это как «пузырь», тем самым подразумевая, что этот период изобилия представлял собой ненадежную нежизнеспособную фантазию. Однако правда в том, что эпоха процветания, благами которой мы пользовались до 1929 года, явилась результатом тщательно спланированной экономической политики, когда череда благоразумных администраций практиковала невмешательство. То был не мимолетный «бум» с неизбежным «крахом». То была воплощенная судьба Америки.
После того как Старый Свет дошел до края гибели, стало ясно, что будущее за Америкой. В то время как Европа, погрязшая в долгах, была раздираема националистической враждой, которую Великая война только усугубила, Соединенные Штаты вступили в десятилетие великого процветания.
Это была эпоха, изобиловавшая изобретениями, новый Ренессанс. Когда окончилась война, электроэнергия питала только четверть американского производства. Десять лет спустя паровые двигатели почти исчезли и наше производство почти полностью перешло на электричество. Лампы накаливания распространились повсеместно. Стиральные машины, пылесосы и другая бытовая техника облегчали жизнь трем из четырех американских домохозяек. Кинокартины и радио принесли новую форму досуга миллионам людей.
Массовое производство автомобилей создало феноменальный цикл процветания, в котором потребление и трудовая занятость стимулировали друг друга. Целый ряд смежных отраслей промышленности — от нефтеперерабатывающих заводов до резиновых фабрик — разрастался вокруг автомобильного производства. Миллионы миль дорог были покрыты асфальтом. Грузовые автоперевозки ускорили торговлю. В начале века в Соединенных Штатах было зарегистрировано порядка 8000 автомобилей. К 1929 году эта цифра достигла почти 30 000 000.
Но величайшей отраслью американской промышленности того времени были финансы. После дефляции 1920 года, описанной в главе III, начался период беспрецедентного экономического роста. При нулевом уровне общей инфляции сохранялись низкие процентные ставки. Цены на акции тоже были низкими, а доходность — хорошей. Никогда еще в нашей истории не инвестировалась такая большая часть национального дохода, как в тот период. Прибыль за первую половину десятилетия выросла на 75 процентов, и большая часть этого излишка перетекла на фондовый рынок, значительно увеличив стоимость ценных бумаг. Чтобы представить положение вещей в развитии, отметим, что в 1921 году сразу после рецессии индекс Доу — Джонса достиг своего самого низкого показателя: 67. В 1927 году он впервые преодолел отметку 200. Именно эта сила питала американскую промышленность. Именно она финансировала все эти головокружительные технологические инновации и их потребление. Лучше всех об этом сказал президент Кулидж: «Дело Америки — бизнес».
Как же началась эта эра изобилия? После рецессии 1921 года я решил упрочить план процветания и счел своим долгом сделать все, что в моих силах, чтобы стимулировать рынок, тем самым восстановив уверенность в завтрашнем дне, подорванную рецессией. В конце марта 1922 года я приобрел акции ряда автомобильных, железнодорожных, каучуковых и сталелитейных компаний. В течение нескольких следующих дней я довел индекс корпорации «Сталь Соединенных Штатов» до рекордной отметки 97 5/8. Акции независимых сталелитейных компаний выросли в цене, равно как и акции компаний «Болдуин-локомотив», «Международный никель», «Студебекер» и других.
Размах рынка, достигнутый на 3 апреля 1922 года, «имел лишь единственный прецедент в истории Фондовой биржи», как заключила на следующий день «Нью-Йорк таймс». «Таймс», которая по своему обыкновению не желала признавать моих заслуг, назвала процесс, сплотивший рынок, «таинственной силой».
