— Видит бог, писателей с меня довольно. Черт бы их побрал. Секретарша — вот что мне нужно. Я знаю, что вы выдающаяся стенографистка и машинистка. Я буду говорить, вы — записывать. И по вашему эссе я вижу, вы умеете обращаться со словами. — Он снова взглянул на лист. — «Огранить свое настоящее из бесформенной глыбы будущего». Также у вас есть склонность к повествованию, которая может пригодиться. — Он взглянул на свои часы. — Давайте начнем на следующей неделе. У меня дома. А пока должен настаивать на конфиденциальности. Никому ни слова об этом.
— Конечно.
— Поговорите там с девушками. Они сообщат вам все, что нужно. Благодарю вас. — Он попытался улыбнуться. — И возьмите книгу.
Пока я шла к двери, я услышала, как Бивел снял трубку.
— Пусть зайдет другая девушка.
Вернувшись домой, я застала с отцом Джека за пивом с сэндвичами. Я никак не могла привыкнуть к его усам. Они выглядели накладными, словно их приклеили к лицу, в остальном остававшемуся таким же, как в детстве.
Я знала Джека еще с тех пор, когда он был Джакомо. Его семья переехала в наш район вскоре после того, как умерла моя мама. Поначалу, подавленная горем, я сторонилась людей и не хотела заводить новых знакомств, но через несколько лет, став подростками, мы какое-то время встречались. В те годы это значило, что по выходным мы подолгу гуляли безлюдными улицами вдоль реки и он между делом высматривал подходящие места, чтобы поцеловать меня, а я пыталась решить, хочу я, чтобы меня снова целовали, или нет. Это продолжалось несколько недель, а затем мы отдалились и старались не попадаться друг другу на глаза. Потом он уехал в колледж в Чикаго, чем произвел на меня впечатление. Вернулся он через два года другим человеком. Словно во сне — он и не он. Он обзавелся новой одеждой, расширил словарный запас и отпустил усы. Новому Джеку новая личина — он стал журналистом. Говорил, что колледж был пустой тратой времени. Достаточно выйти на улицу — и вот она, правда. Ему не терпелось выбраться в реальный мир и как-то проявить себя. Мы стали встречаться от случая к случаю, ничего не загадывая. Думаю, я тогда больше хотела романтики, чем самого Джека.
Отец снова нахмурился, увидев меня в маминой одежде, но сразу поднял бокал и предложил присоединиться. Джек поделился со мной своим сэндвичем.
— Короче. Доскажу по-быстрому, — сказал отец. — Паоло схватили, так что назад мне нельзя, а прямо впереди толпятся люди у дороги. И с ними карабинер. Я его вижу. А он меня — нет.
Джек слушал с завороженной полуулыбкой.
— Что делать? — Отец пожал плечами.
— Да, что вы сделали?
— Пошел вперед, положившись на удачу. Нужно что-то выдумать для карабинера. Может, я оставил сумку возле рынка, чуть отвлекся — и кто-то напхал туда эти памфлеты. Но помни, при мне еще было ружье. Про что-то одно я бы еще мог наплести. Но чтобы и про это, и про то? Не-е.
— Но карабинер вас не видел. Не могли вы спрятать где-то сумку и ружье и вернуться потом?
Джек не заметил раздражения в глазах отца.
— Нет, — отрезал отец и, прокашлявшись, продолжил рассказывать с прежним энтузиазмом: — Короче, иду, держу ружье наголо, на руке. — Он накинул полотенце на предплечье. — Как видел у охотников. Думаю, пройду мимо карабинера и помашу ему, будто я охотник, понял?
— Лихо.
Я попросила Джека передать мне соль, и он передал.
— Ай! Не-не-не-не! — накинулся отец на Джека. — Поставь, поставь, поставь! Что ты за итальянец? Никогда не давай соль из рук в руки. Это к беде! А ты еще просыпал малость! — Он бросил щепотку соли через левое плечо. — Вот. Теперь порядок.
Он снова вошел в образ.
— Короче, приближаюсь. Они уже видят меня. Я потею. Карабинер смотрит прямо на меня. Улыбаюсь ему и потею. Карабинер идет ко мне. А в сумке не только памфлеты. Там же все сведения о моей группе. Короче, потею. И вижу, карабинер взялся за ружье.
— Ого!
— Идем друг к другу. Он мне машет. Люди у дороги движутся. Вижу, за ними лежит на земле какая-то черная туша. Карабинер спрашивает: «Ружье заряжено?» Взволнован. «Нет, сэр», — говорю. «А пули есть?» — спрашивает. Я решил гнуть охотничью байку. «А как же, — говорю. — Я ж охотник». — «Хорошо, — говорит карабинер. — Идем со мной». Мы подходим к людям у дороги, и вижу, они обступили лошадь. Павшую лошадь. Раненую.
— Чего?
— Да. Больно ей. По ней видно, мучается. Карабинер говорит: «У меня ружье заклинило». Но я все понимаю. Я же вижу. Ничего не заклинило. Скажешь, лошадь у него сломала ногу,
Отец выдерживает паузу, чтобы Джек по-настоящему проникся.
— Так вот. Пули у меня в сумке. Я ее ставлю. Открываю. Достаю пули из-под стопки памфлетов и документов, закрываю сумку и заряжаю ружье. Руки малость дрожат. Зарядил и протягиваю карабинеру.
— С ума сойти.
— Погоди. Карабинер ружье не берет. — Пауза. — Говорит: «Давай сам».
— Да ну? Говорит, чтобы вы стреляли?
