— Да. Начинает давить на меня. Потому что любит свою лошадь. Я же вижу. Вот и не может. Но я тоже не могу. — Отец засмеялся. — Не могу я убить лошадь! Она лежит и смотрит большими черными глазами, дышит, просит помощи. Не могу я убить эту лошадь!
— Так чем же кончилось?
— Говорю карабинеру и на лошадь показываю: «Сэр, животина ваша на вас рассчитывает». И оглядываю людей. «Верно?» — спрашиваю. Кто-то кивает. «Не подводите свою животину», — говорю ему. Короче, деваться ему некуда. Понимаешь. Люди будут говорить. Карабинер не смог лошадь пристрелить? Подумай только! Так что берет ружье. Руки дрожат посильнее моих. Целится, руки дрожат. И, значит, стоит так, стоит и стреляет ей в голову. — Драматичная пауза. — Затем дает мне взад ружье, говорит спасибо, и я иду своей дорогой.
— Потрясающе. Просто потрясающе, — говорит Джек, качая головой. — Айда, ты слышала эту историю?
— Да.
— Потрясающе, — и снова смотрит на отца. — Вам бы надо записывать эти истории, знаете?
— Вот еще.
— Нет, это серьезные истории. Может, я бы вам помог? Мы могли бы вместе записать их. Опубликовать.
— Вот еще… Ну, посмотрим. — Отец встал и стряхнул крошки с рубахи, рассыпав их по полу. — Но история не окончена! Борьба продолжается! Я, между прочим, иду на это собрание.
— Погоди, — сказала я. — Пока не ушел, у меня новость. Я устроилась на работу.
— Только что? — спросил Джек. — Вот почему ты такая нарядная. Мои поздравления! А что за работа?
— Да просто конторская работа. Ну, знаешь, писать под диктовку, печатать, всякое такое. Но это постоянная должность. И зарплата очень даже.
— Это же отличная новость, — сказал Джек, обнимая меня за плечи.
— Что ж, — сказал отец. — Я лучше пойду.
Он ушел, а я прибрала со стола и сказала Джеку, как благодарна ему, что он заглянул к отцу, принес ему пиво и выслушал его старые истории. Это так много значило для него. И стала мыть посуду.
Джек подошел и, прижавшись ко мне сзади, поцеловал в шею.
— Пиво и ланч предназначались нам, — прошептал он мне на ухо. — Я думал застать тебя, а не твоего отца.
— Какой ты милый.
Я повернулась к нему, не вынимая рук из раковины, бегло поцеловала и вернулась к посуде.
— Вообще-то у меня вроде как тоже хорошие новости. «Игл» и «Геральд трибюн». Очень интересуются статьями, что я им показывал. Пока рано говорить. Но все же… Многообещающе.
Я повернулась к нему, вытирая руки.
— И ты мне только сейчас говоришь? «Игл» и «Геральд»? Джек! Это чудесно! Я же говорила: все в итоге получится. Какие статьи ты им послал?
— Тише, тише. Как я сказал, пока рано говорить. Но, знаешь, пальцы скрестил. Похоже, все хорошо.
Я стала вытирать посуду. Джек снова прижался ко мне сзади.
— Столько надо отпраздновать, — промурлыкал он.
— Столько отпраздновать, да. Но, слушай, сегодня мне нужно прочитать эту книгу для нового босса. Может, я смогу пригласить тебя на обед, когда получу первую зарплату? Шиканем где-нибудь. Мы ведь всегда хотели пойти в «Монте».
Он отошел от меня, и я обернулась, успев заметить, как его губы, недовольно надувшиеся на секунду, снова расслабились.
— Вообще-то мне надо идти. — Он взглянул на свои часы. — Надо успеть к этому редактору в «Миррор». Нажать на все кнопки!
— Я так горжусь.
— Рано еще. Но уже скоро.
Он поцеловал меня и ушел.
Поначалу «Обязательства» я восприняла не как литературу, но как свидетельство. А я была не просто читательницей, но детективом.
Там должны были быть наводки. Гарольд Ваннер знал Бивелов, пусть даже поверхностно; и люди его круга, несомненно, также знали их. Какие-то элементы романа должны были основываться на реальности. Разумеется, в то время я никак не могла отделить правду от вымысла (и даже после всех моих последующих встреч с Бивелом у меня нет полной ясности на этот счет), но я подозревала, что где-то в тексте скрыто зерно истины. Что на самом деле Ваннер знал об Эндрю и Милдред Бивел? Зачем кому-то столь могущественному и занятому, как Бивел, утруждать себя противоборством с художественным произведением? В этом романе должно быть что-то особенное, что Бивел хотел скрыть и уничтожить. Лежало ли это на видном месте? Наткнулся ли Ваннер на что-то по чистой случайности или он закодировал в своей книге некое послание для Бивела? Роман должен был раскрывать — намеренно или случайно — некие важнейшие сведения о людях, описанных в нем. Возможно, правда скрывалась во всех этих искажениях и неточностях, которыми возмущался Бивел.
