— Он может писать сколько угодно книг или статей. Но могу вас заверить, что никакой издатель или редактор в этом городе (равно как и в Лондоне, Нью-Дели или Сиднее) ни за что не притронется к его работе. Да и потом, едва ли у него найдется время на писательство. На данный момент он должен быть завален массой судебных исков стараниями моих адвокатов. Мы, разумеется, не рассчитываем выиграть их. Но это уже его проблема и его адвокатов, если он сможет их себе позволить, — доказывать, что он не плагиатор и не мошенник.
— А просто изъять книгу из обращения недостаточно?
Глаза Бивела сузились. Он дал моему вопросу повисеть в воздухе.
— Не хотите ли вы сказать, что мои действия безосновательны?
Я таки умудрилась рассердить его.
— Не считаете ли вы, что мной, возможно, движет злоба, месть или, еще того хуже, что я ищу некой извращенной ажитации в жестокости? Сдается мне, вы не понимаете, в чем состоит наша работа. Сдается мне, вы не понимаете, чем мы тут занимаемся.
— Я понимаю.
— В самом деле?
— Сгибанием и выравниванием реальности.
Я не была вполне уверена, что эти слова применимы к текущей ситуации. Но я знала, что людям, как правило, нравится, когда их цитируют.
— Именно. А реальность должна быть последовательной. Как нелепо было бы обнаружить следы Ваннера в мире, в котором Ваннера никогда не существовало.
Впервые за время знакомства с Эндрю Бивелом я осознала, что мне надо его опасаться.
Я помню
После Первомая самым важным праздником в этом календаре было 23 августа — день, когда государство линчевало Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти. (Кроме того, эта дата имела для отца особое значение, поскольку 23 было его счастливым числом и он приписывал ему свойства могущественные и мистические.) Шел июль, период лихорадочной активности: помимо своей основной работы, отец должен был доделать и разослать множество памятных гравюр к подступавшей годовщине. Я всегда выручала его в эти безумные недели, но в тот год не выходила из комнаты, пытаясь создать убедительный живой образ из бледного призрака Милдред Бивел.
Мы с отцом виделись лишь за перекусами на кухне, уминая бутерброды и фрукты, не присаживаясь за стол, обходясь без тарелок и передавая друг другу ржавый Хороший Нож — это был наш единственный хороший нож, пусть даже лезвие у него разболталось, а конец, успевший побывать в самых немыслимых местах, затупился. Первое время отец отказывался обсуждать мою работу на «биржевую машину». И хотя его холодное молчание обычно угнетало меня, теперь я была ему рада, зная, как серьезно Эндрю Бивел относился к конфиденциальности и как он расправлялся с теми, кто предавал его доверие. Но с некоторых пор, после одного прямодушного разговора, отец чуть смягчился. И мало-помалу, наблюдая мою поглощенность работой, зауважал меня. «Работа» составляла то лекало, по которому он мерил значимость любого человека, и я думаю, что он наконец увидел во мне «рабочего человека», то есть высшее проявление человеческого достоинства — все люди, которыми он восхищался, живые или мертвые, были «работягами».
Вместе с уважением пришло и новое любопытство. Наши перекусы затягивались из-за его расспросов. Поначалу они касались технической стороны моей работы. Разве не примечательно, радовался отец, что оба мы работаем с печатью? Наборщик и машинистка, бок о бок. В ходе этих разговоров мы нашли много общего в наших профессиях и обсуждали, как они формируют наше мировосприятие. К примеру, я рассказала отцу, как стала по-другому воспринимать время. Слово, которое я печатала, всегда было в прошлом, а слово, о котором думала, всегда в будущем, поэтому настоящее оказывалось каким-то необитаемым. Отцу это было знакомо: когда он вставлял один фрагмент текста в верстатку, он замечал сигнатуру и шрифт следующего фрагмента. «Сейчас» как будто не существовало. Кроме того, он рассказал мне, что самое важное, чему его научила работа, — это видеть мир с изнанки. Это главное, что объединяет наборщиков и революционеров: они знают, что матрица мира перевернута, и даже если реальность стоит вверх дном, они с первого взгляда поймут, что к чему.
