Дождь в Токио полностью

– Кто это? – я зачарованно смотрю на статуи двух краснолицых воинов, наблюдающих за происходящим гневными глазами.

– Это нио, стражи храма.

– Доверия не вызывают…

– По-моему, эти двое боятся тебя больше, чем ты их, – смеётся Кентаро.

– Ты что, сравниваешь меня с землетрясением и мировой войной?

Он широко усмехается.

– Я сейчас исполнена тысячелетнего дзена, но ты всё равно умудряешься действовать на нервы, – рычу я.

– Какое поэтичное выражение, додзикко. А теперь пойдём дальше, не то опоздаем.

– Не хочешь всё-таки объяснить, куда мы идём?

– Нет.

– Прекрасно.

Кентаро не двигается с места.

– Разве ты не говорил, что мы спешим? – удивляюсь я.

Вместо ответа Кентаро опускает взгляд – мы по-прежнему держимся за руки.

Судорожно вздохнув и покраснев до ушей, разжимаю пальцы.

Мы с Кентаро идём мимо пятиэтажной пагоды: её свесы по цвету напоминают о рассвете. Или о закате – когда башня оказывается позади, на крышах домов в Асакусе уже лежит хрустальная темнота.

Теперь мы шагаем по лабиринту из сумеречных переулков и графитно-чёрных каналов. Витрины магазинчиков все в пыли и завалены разными диковинками: париками, масками, расчёсками, кисточками для каллиграфии и музыкальными инструментами – знать не знаю, как они называются. Заведения так хорошо спрятаны, что их существование выдают лишь рукописные таблички. Большинство помещений крошечные, поместиться там может только один человек (или волшебное существо).

Из-за полуоткрытых дверей доносится невнятное бормотание, в нос бьют необычные запахи: ладан, жареное мясо, свежесрезанная древесина. В пожелтевших окнах горят масляные лампы, низкие крыши украшены бумажными фонариками. Неподвижных источников света нет – всё дрожит и мигает.

Дорога сужается, стены домов прижимаются ближе друг к другу. То и дело мимо пробегают кошки, из каналов поднимается мерцающий туман. Кентаро молча идёт впереди, уводя меня всё глубже в загадочное царство теней. Только сейчас я понимаю, что он никогда не занимается двумя делами одновременно. Кентаро думает – значит, он думает, говорит – значит, говорит, идёт – значит, идёт. Неплохое качество, но сейчас мне отчаянно хочется услышать его голос. Пять минут назад мысли о призраках казались абсурдными, а теперь я уже не так уверена. Если привидения где-нибудь и водятся, то именно здесь.

Вдруг раздаётся гортанный смех.

– Эй! – вскрикиваю я, подбегая к Кентаро. – Ты слышал?

– О чём ты?

– Ну, голоса!

– Какие голоса? – веселится Кентаро.

– Это не шутка!

– Боишься?

– А надо?

– Нет, додзикко. Со мной ты в безопасности.

Мы заворачиваем за очередной угол – и снова вливаемся в толпу.

– Пришли, – Кентаро показывает на узенький домишко, выкрашенный в тёмно-фиолетовый цвет. Вход едва ли больше лисьей норы, зато на страже стоят сразу трое свирепого вида вышибал. Вдоль стены выстроились забавные фигурки: двуногие собаки (или еноты) в соломенных шляпах, с толстыми брюшками и бутылками сакэ. Одни выглядят потешно и безобидно, у других из коротких штанишек торчат чудовищные причиндалы.

– Бар называется «Тануки», – провозглашает Кентаро. – Его нет ни в одном путеводителе. Даже на гугл-картах он не отмечен.

– Это должно успокаивать? – бурчу себе под нос я.

В очереди ещё человек десять, и все явно старше нас. И тут я замечаю табличку над входом: «До 18 лет вход воспрещён».

Предупредить Кентаро об этом сущем пустяке я не успеваю: один из охранников подлетает к нам, радостно чирикая:

– Каваками-сан, ирассяймасэ!

Все оборачиваются к нам.

Несколько раз поклонившись, вышибала заговаривает снова:

– Многоуважаемый сын, как хорошо, что сегодня вы к нам пожаловали!

Кентаро дружелюбно кивает.

– Ваш столик готов, Каваками-сан.

– Сегодня я не один. Это Малу.

– Ирассяймасэ, Малу-сан! – ещё раз глубоко кланяется вышибала. – Сейчас принесут ещё один прибор. Прошу за мной.

Он идёт к бару и знаком велит толпе пропустить нас.

Что, чёрт побери, всё это значит?

Мы заходим в тёмный коридор со скрипящими деревянными полами. Вышибала отодвигает в сторону старый театральный занавес, и при виде убранства бара я испытываю какое-то паническое удивление. Маленькие круглые столики, украшенные латунными подсвечниками, черепами и засохшими розами. Над каждым сидением висит ширма из тёмной летящей ткани, похожая на чёрный нимб. В укромных уголках стоит старинная кожаная мебель с экзотическими шкурами. В воздухе переливается чернильно-синий свет, создающий иллюзию, что бар находится глубоко под водой. Эффект свечения создаётся настенным аквариумом, в котором неторопливо парят вверх и вниз сотни медуз. В центре бара – деревянная сцена, выкрашенная чёрным лаком, а на ней всего один табурет.

Мы занимаем столик в первом ряду, и два официанта тут же приносят приветственные напитки.

– Ты что, президент Японии? – ничего не понимая, спрашиваю я.

– Нет, а ты? – интересуется Кентаро.

– Эм, нет.

– Тогда даже не знаю, к чему всё это, – загадочно улыбается Кентаро, поднимая маленькую чашечку. – Кампай.

Недоверчиво принюхиваюсь к белой жидкости.

– Что это?

– Сакэ, – отвечает Кентаро.