Дождь в Токио полностью

Мы сидим на скамейке под сенью храма и уплетаем десерт: японские вафли в форме рыбок с начинкой из сладкой бобовой пасты. Они выглядят необычно, но подсесть на них можно, даже съев лишь один кусочек. Если вкусовые рецепторы способны получить духовный опыт, то мои прямо сейчас переживают настоящее просветление, потому что тайяки оба-чан божественно вкусные! Ничего удивительного, что я расправляюсь с вафлей за считанные секунды.

– Додзикко, знай я, что ты так голодна, попросил бы оба-чан сделать вафлю в форме кита, – смеётся Кентаро.

– Очень смешно, – фырчу я, закатывая глаза. – Кстати, что она всё-таки сказала?

– О чём ты?

– Ханбун. Я забыла, что значит это слово.

Оторвавшись от еды, джедай смотрит в непроглядную мглу перед собой.

Только собираюсь спросить, что случилось, как он глухо произносит:

– Я не ненавижу отца, просто презираю то, что он воплощает. Вся его жизнь крутится вокруг работы, единственное, что имеет значение – фирма. Для него важны не столько деньги, сколько репутация. Честь, он постоянно твердит о чести. Честь есть лишь у того, кто поклоняется системе, делает то, что от него требуется, каждый день, всегда, пока совсем ничего не останется, – Кентаро тяжело вздыхает. – Отец – хладнокровный кукловод, нарцисс, не понимающий, что желания других людей не всегда совпадают с его собственными. Он зависим от внимания и восхищения окружающих. Те, кто не принесут ему славы или пользы, ничего не стоят. И если ты окажешься ничтожным и недостаточно хорошим в его глазах, он заставит тебя это прочувствовать и засомневаться во всём.

– Кентаро, не нужно… – мямлю я.

– Почти всё время отец проводит в командировках или в офисе. Превращает жизнь сотрудников в ад и перерабатывает так сильно, что дома превращается в призрак. Или сходит с ума, особенно если я оказываюсь поблизости. Не думаю, что отец меня ненавидит, но я воплощаю то, что он презирает. Единственный сын, наследник. Он ненавидит, как я одеваюсь. Ненавидит, что я рисую. Ненавидит мои татуировки. Ненавидит всё, что для меня важно. Но больше всего он ненавидит, что я вижу его насквозь. Знаю, кто отец на самом деле. Мне известна правда, и это выводит его из себя.

Вот бы крепко обнять Кентаро, но он слишком красив и слишком зол, а я слишком труслива.

– Мама не здесь, а в Швейцарии, в психиатрической больнице. Она не выдержала давления и сломалась. Я стараюсь как можно чаще навещать её.

– Мне… ужасно жаль.

– Ничего страшного, я всё равно всегда поступаю по-своему. Иногда больно осознавать, что у меня нет нормальной семьи. Не сомневаюсь, если завтра я исчезну с лица земли, мама ничего не заметит, а отцу будет всё равно. Ладно, он немного огорчится, что у него больше нет наследника. Думаю, отец всё ещё надеется, что однажды я приползу на коленях.

– Я это замечу! – громко кричу я.

– Что?

– Если завтра ты исчезнешь, – тараторю я. – Это замечу я.

Кентаро смотрит глубоко в глаза, взглядом будто вынимая из меня душу.

– Это успокаивает, додзикко, – помолчав, он продолжает: – Ханбун – половина или неполноценный. Не хотел переводить это слово, боялся ранить. Однако теперь ты знаешь мою правду, поэтому надеюсь, что ханбун не слишком тебя заденет.

– Оба-чан права, – по щекам текут слёзы. – Я потеряла свою вторую половинку.

– Любимого человека? – осторожно уточняет Кентаро.

– Да.

– Поэтому ты не отмечаешь дни рождения?

Я киваю:

– Мы всегда праздновали день рождения вместе.

– Где он теперь?

– Она, – поправляю я. – Она мертва.

Кентаро больше ничего не спрашивает, давая мне время справиться со слезами.

– Знаешь, что особенного в Токио? – нарушает тишину джедай.

Качаю головой.

– Никто не найдёт тебя в Токио, даже прошлое, и неважно, как хорошо оно умеет выслеживать твои тайники. Отпусти всё, доверься городу. Он знает, кто ты и каков твой путь. Токио даст всё, что ты ищешь, – Кентаро протягивает мне недоеденную рыбку тайяки. – Здесь гораздо больше половинок, чем кажется.

– Спасибо, – шепчу я.

Тяжёлые капли барабанят по крыше, пахнет влажной землёй. А затем небеса раскалываются, и на город обрушивается столько воды, что становится страшно.

– Пора идти.

– Сейчас? – ужасаюсь я.

– Сейчас или никогда. Будет гроза, – Кентаро решительно встаёт со скамейки. – Готова?

– Нет! – визжу я.

– Давай, – улыбаясь, Кентаро протягивает мне руку. И я принимаю её с бешено бьющимся сердцем.

В Германии такого ливня я никогда не видела. Он везде, неистовый и мощный. От асфальта, нагретого солнцем, спиралью поднимается пар. Асакуса похожа на размытую фотографию в негативе: призрачные силуэты и сверкающие кристаллы.

Мы бежим сквозь невероятное природное светопреставление, я крепко держусь за руку Кентаро. С его юкаты летят сверкающие брызги, отчего кажется, что у него выросли крылья. Держать глаза широко открытыми дольше секунды невозможно – их заливает водой. Мы будто прорываемся сквозь неизвестную материю. Я существую, но утрачиваю твёрдое состояние, струюсь и бурлю. Джедай тоже существует, но теперь он ещё более таинственный и лихой.