— Она очень много сделала как для людей, так и для нас. Лечила тех, за кого не взялись лекари, помогала новообращенным пережить ломку… — Он бросил на меня короткий взгляд, и в его глазах сверкнуло что-то опасное. — Когда вампиров повели на костер, деревенские рассказали, что есть травница, которая знает слабые стороны вампиров. Ее поймали, подвергли пыткам, но она все равно не сдала нас и предпочла сгореть вместе с нами.
— Они предали её, — заключила я.
Август молча кивнул, его губы сжались в тонкую линию.
— Я не успел её спасти, — добавил он спустя мгновение, голосом, от которого по спине пробежал холод. — Люди боятся того, что не понимают, и ненавидят то, что боятся.
— Она была человеком?
— Она была больше, чем просто человеком.
Я не знала, что сказать. Её смерть стала для него незаживающей раной.
— Она… любила тебя? — тихо спросила я, опуская глаза на книгу, которую он держал.
Август вздохнул, его взгляд вновь стал стеклянным.
— Она говорила, что я был для нее целым миром, — наконец произнёс он. — Но я не смог быть её миром, когда она нуждалась в защите.
— Ты винишь себя?
— А ты бы не винила? — его голос стал резким, почти угрожающим, но в нём всё равно чувствовалась боль.
Я шагнула ближе, почувствовав импульс что-то сказать, что-то сделать, чтобы облегчить его страдания, но остановилась.
— Ты пытался её спасти, — тихо проговорила я. — Иногда даже тех, кого мы любим больше всего, мы не можем защитить.
Август склонил голову, и в его взгляде промелькнула тень усталой благодарности.
— Возможно, ты права, — сказал он, ставя книгу обратно на полку. — Но прошлое — это цепь, от которой не так просто избавиться.
Он повернулся ко мне, и его голос стал чуть мягче:
— Ты что-то хотела почитать, не так ли?
— Да, — я кивнула, пытаясь сменить тему. — Что-то не слишком сложное.
Август чуть улыбнулся.
— Тогда не трогай эту полку. Возьми "Легенды старого мира". Легче усваивается, — его тон стал почти шутливым, но я чувствовала, что под этой лёгкостью скрывается что-то глубокое.
Я кивнула и взяла указанную им книгу, чувствуя, что между нами возникло какое-то хрупкое, но важное понимание.
— Август, я больше так не могу, — сказала я, решившись продолжить разговор. — Мне нужно выйти. Развеяться хоть немного.
— Тебе нельзя выходить. Вдруг…
— Да-да, они узнают, что я здесь. Я помню. — Я сдержала раздражение и посмотрела ему прямо в глаза. — Но, послушай, я уже неделю сижу взаперти. Я хотя бы хочу увидеть отца. Я звонила в больницу — мне сказали, ему стало лучше.
Август молча поставил книгу на место, затем развернулся и направился к выходу из библиотеки. Я поспешила за ним, решив, что сдаваться не стану.
— Август, пожалуйста. Это же не так сложно!
В гостиной он небрежно опустился в свое любимое кресло и лишь тогда посмотрел на меня, все еще стоящую рядом.
— Хорошо. Я съезжу с тобой к отцу.
Я вскрикнула от радости и запрыгала на месте:
— Правда?! Спасибо, спасибо!
— Если ты продолжишь так орать, я передумаю, — пробормотал он с укоризненной улыбкой. — Да, поедем. И чем быстрее ты соберешь, тем дольше сможешь побыть вне дома.
Я пулей рванула наверх. Причесалась кое-как, натянула любимый оливковый свитер и вельветовые бежевые брюки. Через пять минут я уже мчалась вниз по лестнице, на ходу надевая пальто.
И, конечно, оступилась.
Я почувствовала, как теряю равновесие, а нос практически касается ступеней, но вдруг падение резко остановилось. Меня подхватили.
Август.
Даже через плотное пальто и свитер я почувствовала его холодные пальцы. От прикосновения по спине пробежал озноб. Он аккуратно поставил меня на ноги, не убирая рук, пока не убедился, что я снова крепко стою.
— С-спасибо, — пробормотала я, смущенная.
Он ничего не ответил, только посмотрел на меня своим привычным, непроницаемым взглядом.
— Почему от тебя таким холодом веет? — вопрос вырвался прежде, чем я успела подумать.
Август лишь хмыкнул и, не сказав ни слова, развернулся и пошёл к выходу.
Пахло лекарствами и хлоркой. Медсестра, ростом едва доходившая мне до плеча, стремительно шла по узкому коридору, размахивая рукой, чтобы мы поспевали за ней. Я пыталась угнаться, но Август, как всегда, выглядел совершенно невозмутимым, словно прогулка по больничным коридорам была для него рутинным делом.
Мы зашли в палату. Отец сидел на кровати, читая газету. Когда он заметил нас, его квадратные очки в тонкой оправе медленно сползли вниз по носу. Он снял их, отложил газету и сцепил руки в замок. Эта поза была мне до боли знакома — так он всегда сидел, когда хотел показать, что полностью владеет ситуацией.
— Как учёба? — Его голос был ровным, но под ним скрывались сотни невысказанных вопросов.
— Всё в порядке, — я села на стул у его кровати, пытаясь улыбнуться. — А ты как себя чувствуешь?
— Не жалуюсь, — ответил он, наклонив голову чуть набок. — Хотя… Как может себя чувствовать человек, у которого дочь похитили прямо у него на глазах?
Его лицо оставалось каменным, но я видела — он с трудом держал себя в руках. Злость и тревога были слишком явными, чтобы он смог их скрыть. Его слова ударили по мне сильнее, чем я ожидала.