Ганнибал был вежлив и общителен: с каждым днём он говорил всё больше и лучше, словно восстанавливал давным-давно потерянные навыки речи. Как и обещал, больше он не трогал Уилла и не пытался унизить его, - вместо этого он даже проявлял нечто похожее на ухаживание, когда кормил гостя курицей или рыбой, а не только мясом. Что послужило такой переменой в их отношениях, Грэм не знал и знать не хотел: он мечтал вернуться домой и оказаться от хищника как можно дальше в кругу близких и любящих людей. А пока что приходилось терпеть и верить, что человечность Ганнибала не закончится в ближайшие дни.
Бороться с этими мыслями было тяжело: гипнотически и подсознательно его тянуло к зверю, точнее к тому человеку, что жил в нём, но раз за разом Грэм вспоминал о боли и обиде, что причинил ему вендиго, и заглушал в себе подобные инстинкты. И тоска по дому болезненно сковывала сердце, особенно при мысли, что он больше никогда не увидит домик отца, где вырос и провёл юность. Временами он решался выбраться к своему нежеланному соседу. Они вместе ужинали, затем сидели у камина. И всё чаще Уилл молчал. Ганнибал тоже.
В один из вечеров Ганнибал поставил в зале мольберт, принёс холст и принялся рисовать. Уилл, который до этого не отводил взгляда от окна, то и дело косился на сожителя, борясь с интересом. Умение рисовать всегда вызывало в нём лёгкую зависть. Наблюдая, как легко и просто художники выплёскивают на холст свои мысли и эмоции, он ощущал себя глупым и пустым, словно обесцененным одним тем фактом, что у него руки не приспособлены к подобному действу.
- Сегодня на ужин мясо, запечённое с грибами, - произнёс вендиго, отложив кисть. – Будешь?
- Буду, - согласно кивнул Уилл, как обычно не споря с хозяином дома.
Ганнибал кивнул и отправился на кухню, оставляя Уилла одного. Любопытство, словно озорной непоседливый котёнок, пересилило, и человек подорвался, приближаясь к мольберту. Увиденное произвело на него такое впечатление, что на несколько мгновений ясновидящий замер, не в силах двинуться или произнести хоть слово.
На мольберте вырисовывались силуэты башен из стекла и бетона, что прежде видел Грэм в своих видениях в детстве. Те здания, что были позади остальных, всё ещё возвышались, касаясь облаков и играя бликами на солнце, а те, что были впереди, уже начали своё падение и мелкие осколки битых окон были похожи на яркие блики на первом снегу.
- Ты видел это прежде, не так ли?
Уилл не сразу понял, что обращаются к нему. Голос Ганнибала показался таким далёким и чужим, что Грэм даже не сразу дал себе команду отреагировать, ведь куда важнее было то, что не только он видел эти странные здания. Обернувшись, он посмотрел на приблизившегося Ганнибала и кивнул, произнося едва слышно:
- Они правда когда-то были реальны?
- Реальнее некуда, - заверил вендиго. – Так же реальны как мы с тобой, стоящие в этой комнате.
Уилл всё ещё не верил своему счастью; протянув руку, он несмело коснулся краски кончиками пальцев, словно тем самым мог прикоснуться к тем временам, когда эти здания стояли посреди полей и макушками целовали небо. На глаза наворачивались слёзы, а душу наполняло горько-сладкое ощущение: он был прав все эти годы. Он не сошёл с ума, когда грезил прошлым, хоть ему и говорили, что все видения - лишь блажь.
Словно очнувшись ото сна, Грэм отдёрнул руку, едва не стерев краску с хоста; но Ганнибал не разозлился и не помешал, вместо этого он протянул пленнику кисть и кивнул в сторону палитры.
- Попробуй, - предложил он. – Крась так, как видишь ты.
- Испорчу, - равнодушно ответил Уилл.
- Исправим.
Уилл задумался и решил, что терять ему нечего. Если он испортит работу, то Ганнибал нарисует ещё одну, всё равно в период бесконечной метели они были заперты дома. Он не испытывал ни эмоций, ни желаний, всё ещё опустошённый после последних событий, и даже радость от новости про здания улетучилась, обращаясь усталостью и депрессией. Вздохнув, человек несколько неуверенно взял кисть и внимательно присмотрелся к палитре; мазнув розовую краску, он протянул руку и робко коснулся одного окна. Ничего не случилось. Его никто не ударил, не оттолкнул, да и холст не кусался. Зато на сером и тусклом окне заиграл яркий блик. Юноша коснулся ещё раз и ещё.
- Медленнее, - шептал Ганнибал, стоя за его спиной. – Спокойнее и осторожнее, молодец. Немного не так, выше…
Оставив на холсте очередной мазок, Уилл поймал себя на мысли, что его губы дрогнули. Это было очень приятное ощущение. Мазок, ещё и ещё: он рисовал! Смешок сорвался с его губ, и юноша, ощутив странные эмоции, продолжил действовать смелее, прислушиваясь к советам Ганнибала. В какой-то момент вендиго мягко перехватил его руку, помогая делать решительные и быстрые мазки, и прикосновение не было неприятным. Они делали всё более быстрые и резкие движения, Ганнибал уже брал краску наобум, а Уилл тихо смеялся, когда мазок ложился явно не туда. И чудо заключалось в том, что даже нелепые мазки придавали картине особый тон, яркость и интересный свет.
