Вот братья Козловские – совершенно особенные люди. Помешаны на всякой живности! Их родители сознательно удирают в долгие командировки, потому что дома житья нет от черепах, хомяков, кроликов… кажется, есть даже одна змея! Если как-нибудь невзначай обнаружится, что вы читали и любите Брема или что у вас есть, скажем, интерес к хищникам, к любому их отряду, – братья будут ваши, а их преданность кое-чего стоит. Кстати, это только кажется, что Толя и Коля – два одинаковых человека. Да, они почти Бобчинский и Добчинский, но Анатолий – порывистый, резкий, а Николай – тот мягче, как-то более пластичен душевно…
А вы заметили, что на многих наших мальчиков сильно влияет Андрюша Коробов? Больше того: настоящая власть сейчас не у нас с вами, а у Коробова! Чем он их притягивает, каким медом намазан – не пойму, тут есть загадка… Вы меня слушаете?
– Да-да. Коробов – это беленький такой?
– Беленький… С целым набором улыбок, на все случаи жизни. Но сегодня ему улыбаться не пришлось, сегодня он изведал муки Антонио Сальери!
– А что случилось? Объявился Моцарт?
– Так и тянет рассказать, но не имею права: торжественно давала честное слово! Что вы думаете о Лене Пушкареве?
– О Пушкареве? Смутное пока. Виолетта Львовна, я даже по фамилиям не всех помню, у меня было всего только семь уроков в шестом «Б»…
– Да… Сегодня Галю Мартынцеву вы назвали Суконцевой.
Он усмехнулся и, томясь, взглянул на часы.
– Вы торопитесь?
– Да… То есть нет. Но вы сами, наверное, устали? В первый день после болезни… И может, ни к чему такая основательность: я же временно у вас, только на практике…
Он прятал глаза от ее прямого «рентгеноскопического» взгляда. Они стояли теперь у метро. Лоточница продавала горячие пирожки. Мимо двигался человеческий поток, и кто-то в нем узнал Виталия, помахал рукой, а он поймал себя на суетном чувстве стеснения за свою пожилую даму, за ее кокетливую шляпку.
– И вообще, – сказал он, набравшись духу, – зря вы так на меня надеетесь. Не надейтесь так, а то я себя обманщиком чувствую. Я, Виолетта Львовна, полная бездарность в педагогике.
– Кто это вам сказал? Ваш доцент, этот… Филипп Антонович?
– Да я с ним согласен – вот в чем дело! И правду он говорит, что я все эти четыре года выносил этот предмет за скобки. Другим увлекался, другую работу делал…
– Какую же?
– Excuse me, вам-то зачем? Ну, о поведении изолированного атома в магнитных полях.
– Изолированного? – переспросила она.
– Да.
– Китайская грамота. Ну и как же он ведет себя там? Понимает, по крайней мере, что он не в пустоте околачивается, а в магнитном поле?
– Понимает!
И оба они засмеялись.
Поблизости дымилась урна: чья-то спичка подожгла мусор, и валил черный столб дыма. Виталий извинился, отошел, ловко перевернул урну кверху дном, и микропожар погас. Виолетта Львовна проследила за этим микроподвигом веселым взором: он ей почему-то понравился.
– Ну, с выводами о бездарности я бы не спешила, – заявила она Виталию, вытирающему руки носовым платком. – Детей-то вы любите?
Он виновато пожал плечами:
– Не знаю…
– Вы себя не знаете, вот что! Но вы молоды и честны – уверяю вас, это немало. Вам на метро?
– Нет, я уже почти дома.
– Вот как? А я-то льщу себя надеждой, что вы меня провожаете! Оказывается, я – вас… Давайте портфель. Итак, я отношусь к вам с «оптимистической гипотезой», как учил Макаренко. Извольте ее оправдать!
Она исчезла в метро, а он стоял на ветру без головного убора и что-то вспоминал, закреплял, как выражаются учителя. И строил рожи проходившим мимо людям, которые напрасно принимали это на свой счет… Рожи пародировали старую англичанку. Ее пафос. Ее «водопроводный напор», как Виталий определял для себя это ее свойство.
Стол в комнате Пушкарева весь в газетах, вперемешку с английскими тетрадками, грамматикой, словарями… Видела бы это Виолетта Львовна!
Коллективно составляемый текст записывала Аленка Родионова – она со второго класса занималась английским с домашней учительницей.
Гродненский, лежа на столе животом, поставил неожиданный вопрос:
– А про Вьетнам пару фраз надо?
– Не стоит, – сказал Толя Козловский, – они ж сами написали, что война грязная…
– Их же не спрашивали, когда начинали, – добавил Коля.
– А если, например, отец этой Сондры Финчли или еще чей-нибудь – был летчиком там? И ему приказывали бомбить? – спросила Галка у Лени.
– Но нас-то они про другое спрашивают! – запальчиво крикнул Леня. – Какие там последние слова? – он взглянул через плечо Аленки.
– «We are ready to help you anyway», – прочла она. – И хватит, не берите на себя слишком много. Тоже мне, дипломаты!
– Дипломатия тут и не нужна, тут все надо искренно! – возразила Галка, у которой особая потребность противоречить Родионовой.
– «Ту хэлп ю эниуэй…» – повторил Гродненский. – Нет, глупое письмо получается. Люди просят нас что-нибудь придумать, а мы пишем: «Готовы помочь вам всячески»! Это ж одни слова!
