Наступило молчание. Было ясно, что Гродненский прав: идейно все подкованы более-менее, некоторые – на все четыре копыта. С одной стороны – тянуло этих некоторых поучить уму-разуму нетвердых в политике американцев, а с другой стороны – у большинства была от политики какая-то оскомина. Если б не это, целую политинформацию можно было бы запузырить в ответном письме – про Вьетнам, про Кубу, про загнивание империализма…
Только вот не задавали им этих вопросов в американском письме! Чего высовываться со своей прогрессивностью, если не спрашивают? Честно говоря, в письме Пушкареву куда сильней, чем политика, их задевал и дразнил детективный сюжет. Не просто «сильней», а он-то один и привлекал. Но и в нем они вязли, в детективе этом. Спасать человека, в которого целятся профессионалы… из множества стволов… спасать, находясь чертовски далеко… Как? Что они могут выдумать?
– А тем временем могут влепить пулю мистеру Грифитсу… – не сказала, а простонала Аня Забелина. – С дерева, с крыши, с чердака в доме напротив… В любую минуту…
– Мальчики, ну предлагайте же что-нибудь, – взмолилась Галка. – Время уходит!
– А мой дядя, мамин брат, работает в АПН, – вдруг сказал Курочкин.
– Ну и что?
– Как что? Агентство печати «Новости». Если ему все рассказать, об этом может узнать весь мир. Завтра – уже вряд ли успеет, но послезавтра – запросто.
– С ума сошел? – осведомился Леня.
– А чего? Разве они не об этом просят? Что еще этих гадов остановит, если не шум в газетах и по телику?
– А не обидно разве, что взрослые сразу захватят это дело себе? – спросила Галка и тут же спохватилась. – Хотя, конечно, эгоизм свинячий – думать об этом в такое время…
Виталий медленно брел домой, уткнувшись в шахматную рубрику только что купленной «Недели».
Вдруг на противоположной стороне улицы, на пятом этаже, окно распахнулось и раздалось скандирование:
– Ви-таль Па-лыч! Ви-таль Па-лыч!
Он поднял голову и узнал ребят, которых с сегодняшнего дня ему следовало называть своими. Узнал с удивлением, но без энтузиазма.
– Помогите нам! – гаркнул Гродненский, и прохожие стали, замедляя шаг, оглядываться на Виталия, на окно с детьми.
– В чем? В чем помочь-то? – спросил Виталий через улицу.
Ему не сразу ответили, там шло какое-то бурное совещание.
Потом крикнул Пушкарев, протиснувшись между братьями Козловскими:
– Не надо, мы сами!
– Сами мы еще год будем думать! – возразил кто-то.
Нелепое было положение. Они что-то объясняли ему, но ведь это была московская улица в час пик, и Виталий никак не мог склеить в разумное целое клочья отдельных фраз, тем более что единодушия у этой оравы в окне не было, кричали не одно и то же. А он стоял, задрав голову.
– Где это вы? Что делаете?
Наконец расслышал:
– Третий подъезд, квартира двадцать три!
Чтобы прекратить этот уличный инцидент, надо было подняться к ним. На лестнице он усмехался и бормотал:
– «Покоя нет, покой нам только снится…»
…И вот он сидит за столом, не сняв плаща, а Галя Мартынцева ему читает русскую версию письма (Пушкарев позаботился, она была аккуратно переписана, эта русская):
–
– Ну-ка, ну-ка, – встрепенулся Виталий, – прочти имена сначала!
Хозяин дома, до странности тихий, словно прирос к стене.
– «…Клайд Грифитс, – стала покорно повторять Галка, – Роберта Олден, Сондра Финчли, Артур Кинселла, Фрэнк Гарриет, Орвил Мэзон».
– Та-ак, – молвил учитель, оглядывая серьезные лица вокруг себя. – А Том Сойер там не подписался?
– При чем тут он? – спросила Родионова.
В углах рта у Виталия дрожал смех. Смех, который им ужасно не понравился.
– Свободно мог подписаться Том Сойер. И Остап Бендер. А если хотите – и Гулливер, и Карлсон. И Анна Каренина. И Наполеон! Подшутили над вами, братцы!
Он уже дал волю разбиравшему его хохоту, как вдруг Леня Пушкарев, толкнув Алену Родионову и Курочкина, пулей выскочил из комнаты.
– Что это с ним? – спросил Виталий.
Вместо ответа они переглянулись. Осипшим голосом Гродненский сказал:
– Как… подшутили? Кто?
– Ну, не знаю. Тот, кто писал вам это послание. Складно придумано, надо сказать. С учетом реальной политической ситуации. Только имена-то из книжки. Из «Американской трагедии» Драйзера. – У них были такие опрокинутые лица, что тон Виталия поневоле стал извиняющимся. – Может, не надо было говорить? Но вы ж попросили помочь… вы тратили на это драгоценное серое вещество и время… Вы возьмите этот роман, полистайте…
Тамара Петрова и Аленка Родионова расхохотались. Галка Мартынцева искала на стеллажах Драйзера, прикусив палец зубами. А Гродненский остервенело смахнул со стола газеты, черновики ответного письма, словари и застонал, как от зубной боли.
Пушкарев исчез, он заперся в ванной. Сквозь шум крови в висках, сквозь слезы он слышал, как ему барабанили в дверь, как Козловские говорили:
