– Открой, Пушкарь! Все уже все поняли… Не поможет ведь!
– Объясни, зачем ты это сделал?
– Ладно, в школе поговорим!
Топали ноги в коридоре. Кто-то хихикал, одеваясь. Щелкал замок. Дуло понизу из входной двери.
Тамара Петрова изрекла:
– Давить за такие вещи надо! Просто давить.
– Братцы, – неубедительно укрощал их Виталий. – Вы объясните хотя бы, что произошло. Он что – автор этого письма?
…Серый, с плотно закрытыми глазами и ртом, Леня сидел на бортике ванны. «Брехня», «брехло»! – слышал он. Дверь в квартиру пищала, выпуская гостей, и все никак не захлопывалась. Замыкающим был Виталий, а он чувствовал, что не вправе уйти.
– Виталь Палыч, вы остаетесь? – спросил Коля Козловский. И снял с брата кепку. – Это моя!
Дверь за ними закрылась. Выглянула соседка в надежде, что ушли наконец все. Увидела долговязого парня в плаще, он с мрачным видом закуривал.
– Здравствуйте, – сказал он. – Вы Лёнина бабушка?
Женщина сняла с вешалки свое пальто и зонтик. Забирая их в комнату, сердито откликнулась:
– Я сама по себе, Бог миловал!
Виталий покрутил головой и начал деликатно стучаться в ванную:
– Леня, открой! Давай потолкуем, Лень. Если ты на меня обиделся, то ведь я не хотел, я ж был не в курсе… Чудак, ты или открой, или воду хотя бы выключи! Воду выключи, а то не слышно!
Никакого ответа. Шумит вода.
– Ты что там делаешь? – испугался Виталий. – Я не хотел, Леня!
– Вот Андрей с самого начала не верил – и молодец, – сказала Аня Забелина на первом этаже.
– Да… – вздохнула Родионова. – Сколько времени потерять из-за одного обормота.
Гродненский со странно искаженным лицом вдруг притиснул Алену к пыльной секции радиатора.
– Тебе времени жалко, а я верил! – заорал он. – Верил я!
– Пусти… Я-то при чем?
Высыпали во двор. Навстречу им невысокая худенькая женщина спешила в то же парадное. Остановилась, глядя на взъерошенную эту толпу. Вроде бы она узнала одноклассников сына, но боялась ошибиться: прежде они не навещали его, ни вместе, ни порознь…
– Здравствуйте, – отстав от своих, сказала ей строго, без улыбки, Галка Мартынцева. – Вы – Лёнина мама?
– Да… добрый вечер, – женщина приветливо улыбнулась, но, увидев ребячьи лица, обернувшиеся к ней, испугалась чего-то. – С ним… все в порядке? Где он, Леня?
– Дома, дома, – заверила Галка. – Ребята, у кого письмо? Там осталось?
– У меня, – отозвался Гродненский и брезгливо вытащил из кармана скомканный конверт. Галка передала его Пушкаревой.
– Вот. Скажите, пожалуйста, откуда у вашего сына такой конверт?
– А у него-то вы спрашивали?
– Он говорит – из Америки. Это и так видно. А вот как он к вам попал? – оттеснив Галку, спросила Аня Забелина тоном самой Фемиды.
– Видите ли… Из Соединенных Штатов писали Лёниному отцу. Теперь-то у него новый адрес… Несколько лет назад он прооперировал одного американского спортсмена, спас его, можно сказать. И с тех пор этот юноша и его семья шлют доктору Пушкареву благодарности и поздравления – на Пасху, на Рождество… А что случилось-то?
Но они слишком презирали ее сына, чтобы жаловаться на него. И не могли прямо смотреть Пушкаревой в глаза.
– А вы справляете Пасху и Рождество? – заинтересовалась Тамара Петрова. – Вы что, верующие?
Лёнина мама бледно улыбнулась:
– Это они справляют, американцы. И каждый раз пишут: «Да хранит вас Господь».
Помолчали.
– Еще есть вопросы? – осведомилась у ребят Забелина.
– Дело ясное, что дело темное, – сказал Гродненский и, отвернувшись, цыкнул зубом и сплюнул. – Пошли.
– Но какое дело? – допытывалась встревоженная мама.
– Пусть ваш сын вам расскажет! – уклонилась Галка за всех.
Ребята невнятно пробурчали «до свидания» и пошли прочь.
Когда Лёнина мама зашла в квартиру, застав там незнакомого человека, который ломился в ванную комнату, у нее ослабли ноги, предчувствие беды сковало язык.
– Вы… кто? – выговорила она и провела рукой по горлу.
– Меня Виталий зовут. Я у них на практике, а Леня – там… – невразумительно объяснил гость. – Заперся, понимаете, и молчит… У вас топорика нет? Или хотя бы стамески?
– А что тут произошло?
– Да не знаю я ничего толком. Я понял так, что была какая-то игра или шутка… с письмами от американских детей… Нет, сперва нужно достать его оттуда. Он вообще у вас… психически устойчивый мальчик или не совсем?
Такого вопроса не следовало задавать. Взгляд женщины стал враждебным, и она сказала:
– Вам лучше уйти, наверно. Какой бы он ни был, я с ним сама договорюсь…
– Извините.
И страшно злой на самого себя, с крохотным сигаретным огарком, от которого уже дымились пальцы, он бочком, бочком ретировался из этого дома…
А Леня Пушкарев лежал под душем в одежде и в ботинках. Он дрожал от позора и отвращения к жизни. Ему хотелось утонуть или простудиться до смерти.
– Сынок, не бойся, это я, – услышал он мамин голос.
На другой день было погожее апрельское воскресенье. Галка и Тамара спешили в кино, поток машин их задерживал.
– Чего ты так возмущаешься, даже не понимаю, – дернула плечом Тамара.
– Как?! Мы же одинаково считаем.
– Одинаково. Только ты все никак не успокоишься, а по-моему, на него надо плюнуть и растереть.
