Верхом на жеребце, накрытом кольчужной попоной, Канте ехал по затопленным развалинам нижнего Кисалимри. За ним следовали два ряда вооруженных всадников – королевских гвардейцев. Лица их почти полностью прикрывали серебряные кольчужные вуали, над которыми виднелись лишь суровые глаза.
Кроме того, Канте сопровождала пара паладинов на закованных в броню боевых конях. Впереди отдельно от всех ехал знаменосец, высоко подняв черный флаг с изображением скрещенных золотых мечей клашанского герба.
Рядом с Канте рысил и Рами. Обычная жизнерадостность принца заметно приутихла при виде разрухи и опустошений вокруг.
– До чего же неуместное зрелище мы наверняка сейчас собой представляем, – пробормотал Канте, бросив взгляд на своего спутника.
На Рами было богатое одеяние геригуд, расшитое золотом и серебром, которое сверкало в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь пену высоких облаков. Канте был облачен схожим образом, только голову его вдобавок венчал серебряный обруч. Сейчас он предпочел бы, чтобы оба были закутаны в плотные плащи, находя их роскошное облачение отвратительным в этой мрачной обстановке.
– Таковы уж наши роли, – с усталым вздохом отозвался Рами. – Быть ярким обещанием в эти блеклые времена.
«Блеклые» при данных обстоятельствах было едва ли подходящим определением.
По мере продвижения кортежа копыта лошадей то и дело шлепали по глубоким лужам, оставшимся после приливной волны, обрушившейся на нижний город два дня назад. В ноздрях прочно засели запахи соли и гниющих водорослей, разбавленные зловонием мертвечины. К необычайно высоким приливам в этих краях уже начали понемногу привыкать, но эта поистине гигантская волна, вызванная мощным землетрясением, накрыла всю прибрежную часть города, круша портовые причалы и проламываясь сквозь дома и парки. Погибли сотни людей, и во много раз больше было ранено или покалечено.
Среди обломков угрюмо бродили люди, пробираясь сквозь наметенные потоками воды груды мусора. Большинство встречных были одеты в балахоны биор-га низкорожденных, скрывавшие их лица, как будто плотные вуали могли хоть немного смягчить вид разрушений. Однако попадалось и много имри с неприкрытыми лицами, страдания и скорбь которых были видны всем.
Проезжая по какому-то переулку, Канте заметил длинный ряд накрытых простынями тел, над которыми с мерцающими в полумраке зажженными свечами в руках стояли на коленях скорбящие. Он до боли стиснул челюсти от отчаяния, понимая, что все это всего лишь первый предвестник того, что ждет мир с приближением обрушения луны.
Подняв взгляд, Канте еще больше насупился при виде висящего в небе источника всех этих разрушений.
До него доносились обрывки слов на различных клашанских диалектах. Бо́льшую часть он так и не сумел разобрать, однако смысл был ясен, особенно когда эти слова сопровождались целованием больших пальцев, которые затем поднимались к небу. Пострадавшие молили богов о благословении, которое, как свято верили многие из низкорожденных, исходило от тех, кто восседал на императорских тронах.
Рами то и дело поднимал руку в ответ, но Канте так и не смог заставить себя последовать его примеру, даже когда тот бросил на него суровый взгляд.
«Будь это в моей власти, я и так даровал бы им все блага, о которых они молят».
Вместо этого Канте намеревался делать то, что было ему по силам.
Эта вылазка за пределы императорского дворца преследовала сразу несколько целей: оценить масштабы ущерба, поддержать моральный дух народа и дать понять пострадавшим, что о них не забыли. Сразу за императорским кортежем следовала вереница повозок, нагруженных всяческими припасами, едой, целебными бальзамами и алхимическими снадобьями для раненых.
Канте также надеялся, если позволит время, посетить проект Тихана на берегу залива. Отведенная под него прибрежная территория была огорожена высокой прочной стеной, надежно защищающей каналы и строения внутри.
«Если б только то же самое относилось и к остальному Кисалимри…»
И все же Канте допускал, что, может, боги и вправду благословили их в этом отношении. Потерять сейчас плоды трудов Тихана было бы смерти подобно.
С седла своего жеребца Канте заметил, что кое-где в лужах и сточных канавах до сих пор плавают сухие лепестки и увядшие бутоны, оставшиеся после празднования дня летнего солнцестояния десятью днями ранее, когда весь Вечный Город был украшен яркими букетами и увит цветочными гирляндами. По всему городу торжественно провезли гигантские статуи всех тридцати трех клашанских богов, полностью выполненные из цветов.
Теперь их лепестки служили лишь для того, чтобы проводить мертвых в последний путь.
Эти плывущие по сточным канавам цветы, увядшие и размокшие, напомнили Канте и о неумолимом течении времени. Прошел уже месяц с тех пор, как было принято решение нанести удар по Халендии, чтобы попытаться захватить Элигора и раскрыть хранимую им тайну.
«А у нас еще столько всего не сделанного…»
