Дракон не дремлет полностью

– Обе личины, Гвидо и Шарля, не лишены недостатков. Гвидо не может оставаться в гостинице, а Шарль рискует, что его маскарад разгадают.

– Или смажут ему грим пощечиной, – заметил Димитрий.

Хивел спросил:

– Синьорина, на каком расстоянии второпях нанесенный грим сохраняет свою убедительность? Нет, плохой вопрос. Как быстро он потечет или смажется?

– Зависит от того, какой именно грим, и от обстоятельств, – очень спокойно ответила Катарина. – Наверное, через несколько часов.

– Но если загримированному предстоит обильная трапеза?

– Еда на сцене – проклятие гримера.

– Или ванна?

– Грим, разумеется, придется наносить снова.

– Допустим, волосы выкрашены шафраном. Если зачесать их наверх в греческом стиле, позволит ли это сохранить их цвет при купанье?

Рикарди проговорила вкрадчиво:

– Уж конечно, профессор Платон, вы не думаете, что я настолько хорошая актриса.

Все рассмеялись.

– Не думаю, синьорина. Вас бы не заинтересовало содержимое сумки мессера Фальконе. Вы вместе ехали в карете, он вами пленился и удовлетворил бы ваше случайное любопытство, хотя, конечно, и не показал бы вам, что в сумке. Однако Агент на такое рассчитывать не мог. Он вновь стал собой, чтобы подобраться поближе к сумке, так что бедному Гвидо пришлось все-таки спать на конюшне. Безусловно, за это Гвидо потребовал дополнительного вознаграждения. Однако не в деньгах – он не смог бы потратить их, не вызывая подозрения. Однако ему приглянулось кое-что в вещах Агента. А как иначе человек в латаном-перелатаном балахоне и деревянных башмаках мог в час смерти оказаться владельцем превосходных чулок?

Делла Роббиа сказал:

– Вампиру вы алиби уже обеспечили, и дама вне подозрений. Так что, сдается, это меня вы пытаетесь повесить на моих чулках.

– Повешен Ноттесиньор, – сказал Хивел, – но на вашей веревке. И в шее гонца было ваше перо. – Он сделал паузу. – Все банкиры Медичи – агенты… шпионы… в той или иной степени.

– Что ж, – сказал делла Роббиа. – Виновен.

– Вы признаетесь в убийстве, – без всякого удивления произнес Хивел.

– Добровольно. А что мне скрывать? Вы помните, кем был Фальконе? Гонцом Лодовико Сфорцы, а значит, Византийской империи. Есть ли в этой комнате, в этой гостинице, во всей несчастной загубленной земле, что прежде была Италией, хоть кто-нибудь, кто любит византийцев?

Хивел ответил спокойно:

– Один из нас ненавидит их очень сильно.

Грегор плотно зажмурился, снял очки, подышал на стекла, протер их и надел обратно. Димитрий смотрел на костяшки пальцев.

Хивел сказал:

– Гонец не рассчитывает на защиту жезла, поэтому запирает дверь, а поскольку замок можно вскрыть, еще и задвигает засов. Однако Клаудио Фальконе кому-то открыл. Уж точно не агенту Медичи. И никому из нас. За исключением дамы.

– Да, – сказала Катарина, – он чуть не сорвал дверь с петель, когда услышал мой голос.

– Что ж, признаем за ним эту человеческую черту, пусть даже он был наймитом Империи, – философски заметил Хивел. – Однако мы вновь забыли бродячего колдуна Гвидо. Прежде чем мы забудем его окончательно, задумаемся: должна была быть причина его убить. Почему вы его убили, агент делла Роббиа?

– Он знал, что я убил византийского гонца, и угрожал выдать меня Империи. А я еще должен исполнить свою миссию.

– Я не верю ни в то ни в другое, – сказал Хивел. – Зачем ему было вам угрожать, когда он мог просто на вас донести? Уж точно вы не заплатили бы ему больше имперцев, и он понимал, что вы можете его убить и убьете. Нет. Томмази что-то знал, это правда, но это что-то представляло для вас угрозу здесь и сейчас.

Хивел встал, побарабанил пальцами по лестничным перилам и шагнул к Катарине.

– Сударыня, рассказали ли вы Клаудио Фальконе, что на самом деле вы дотторина Цинтия Риччи, личный врач Медичи?

Она мрачно улыбнулась:

– Она настолько знаменита?

– Семейство хорошо известно во врачебных школах. А шелк alessandro, из которого сшито ваше платье, куда лучше подходит к вашему природному цвету волос.

Цинтия сказала:

– Вы куда наблюдательнее, чем византиец. Нет, я ничего ему не говорила, и он не догадался.

– Значит, византийцев и безымянных колдунов убивать можно? – с внезапной яростью проговорил Хивел.

Наступило молчание.

Затем Хивел продолжил прежним тоном:

– Полагаю, он догадался, дотторина Риччи. Но слишком поздно. Если бы он узнал вас в карете, то был бы сейчас жив. А теперь чрезвычайно важный вопрос: вы сделали надрезы на теле Фальконе или дали мессеру Антонио указания, где их нанести?

Цинтия глянула на Хивела, на делла Роббиа, смущенно покосилась на Грегора.

– Я…

Делла Роббиа сказал:

– Я изучил надрезы по книге из гостиничной библиотеки.

– Тут нет такой книги, – сказал Хивел. – В гостинице есть лишь одна медицинская книга – трактат о подагре докторов Витторио и Цинтии Риччи. Их портреты помещены на фронтисписе.

Цинтия посмотрела на делла Роббиа. Тот сказал мягко:

– Нет надобности ничего им отвечать. Они ничего не докажут и не могут вершить суд…

Хивел приложил пальцы к запястью Цинтии. Его рука не напряглась, но пальцы ощупывали. Цинтия вскинула голову, ее глаза расширились.

– Нет! Не смейте!