Он ударил кулаком по ладони.
Через некоторое время Дими сказал:
– Если мне позволено сменить тему…
– Мы не возражаем, – ответила герцогиня.
– Я… я не знаю, какой вы веры, и прошу прощения, если мой вопрос неуместен, но завтра… важный день. Есть ли здесь…
Ричард поднес палец к губам, сказал:
– Лучший на Западе, еще с тех пор, как здесь были легионы. Однако матушке этого слышать не след.
Он чуть отодвинул рукав, показав митраистское клеймо на запястье. Они с Дими встали, поклонились герцогине Сесилии и вышли.
Хивел сказал:
– Цинтия, разумеется, должна поехать со мной. Я думал, злость Ричарда прошла, но не могу сказать, что ждал этого.
Он потер зрячий глаз, поправил другой. Грегор коснулся очков.
Герцогиня сказала:
– У меня есть храбрый сын, который стал ненасытным королем, и красивый сын, который стал безмозглым предателем. Ричард злой, но он самый постоянный из моих еще живых мальчиков.
Хивел сказал:
– Разумеется, дело в ее горе… боль сменилась онемением, и все чувства притуплены. Она ходит, говорит, действует, но она – лишь пустая оболочка. Я знаю в Уэльсе человека, который, возможно, сумеет помочь, но до тех пор нам надо эту оболочку чем-то заполнять.
Он внезапно повернулся к Грегору:
– Вы кормились последнее время?
Грегор отложил хлеб, который за все время так и не доел, и ответил ровным голосом:
– Кем-нибудь вам знакомым – нет.
– Я поручу Хью Уэзерби, чтобы на кухне вам оставили кровь, – сказала герцогиня. – Больше никто не узнает.
– Спасибо,
Сесилия проговорила:
– Вы сказали, Хивел, ее горе… что вы от нас утаили?
– Ничего из того, что вправе сказать.
– Но вы что-то знаете и не говорите.
Хивел ответил очень холодно:
– Я не повторяю того, что узнал некими способами. Это существенное правило. Колдуны, которые нарушают правила… Грегор, вы видели смерть француза. И, Сесилия, думаю, вы помните, в Уэйкфилде, под снегом…
Губы герцогини задрожали. Потом она спросила:
– И что насчет доктора Риччи? Как далеко распространяется правило?
– Я могу сделать то, чего делать не следует, – резко ответил Хивел. – Я не сказал, что дам ей умереть.
– Там, где я, смерти нет, – промолвил Грегор. – Что будем делать?
Когда молодой человек, который позже стал королем Эдуардом IV, выиграл свою первую великую битву, в небе случилось нечто странное: три солнца воссияли разом. Советники Эдуарда до сих пор спорили, был то знак богов или оптическое явление под названием «ложное солнце». Сам Эдуард не выказывал предпочтения ни одной из версий. От юношеского равнодушия к религии он перешел к ревностному почитанию Феба-Аполлона и со временем пристроил к Лондонскому пантеону новый храм, а также сделал щедрый вклад в школу оптики оксфордского колледжа Минервы.
Лондонский аполлониум был треугольный, с солнечными дисками по углам. Строители не поскупились на позолоту; все, включая скамьи, покрывало сусальное золото. Шутили, что это единственное место на земле, где стоимость твоей одежды растет от того, что ты ее носишь.
Главным чудом храма был стеклянный купол, творение оксфордских мудрецов. Столб молочно-белого света, проходя через купол, озарял центральный алтарь, а сегодня, в день зимнего солнцестояния, лучи отражались еще и от угловых дисков, рождая тройное гало.
Маленький герцог Йоркский и его невеста Анна Моубрей стояли в этом чистом сиянии; меч, лежащий между ними на полу золотистого мрамора, сверкал, как солнечный луч. Томас Буршье, верховный жрец Эдуарда, нараспев произносил слова церемонии; в белом аксамите и нескольких фунтах золота он и сам был подобен столпу. Рядом с ним стоял Эдуард; на широкой королевской груди сверкали геральдическое солнце и Львы Англии. Владыка-Солнце был так же важен для церемонии, как и Буршье, не говоря уже о мирской власти, которую он представлял, или о том, что они так и так были свояками.
Чуть позади Эдуарда стояла королева, Елизавета Вудвилл. Золотые шнуры на платье подчеркивали ее потрясающую фигуру, белокурые волосы были зачесаны наверх и украшены золотыми зеркальцами. Она смотрела на зрителей, не на жениха с невестой, и взор ее, в отличие от королевского, не выражал и тени интереса.
Родителей невесты на помосте не было. Ее отец, герцог Норфолкский, граф Ноттингемский и Вареннский, граф-маршал Англии, умер почти ровно два года назад, мать – чуть позже. Была прабабка в Нориче, но она отсутствовала из-за ревматизма или другой хвори. Впрочем, знати хватало с избытком. Храм был набит лордами, съехавшимися на заседание парламента. Титулы отца маленькой Анны полтора года назад перешли к другому, и за него-то Анна и выходила замуж.
Томас Буршье нагнулся, соединил руки жениха и невесты. Два пажа бесшумно подошли и помогли им прыгнуть через меч. Верховный жрец что-то шепнул Анне Моубрей Плантагенет, и та, повернувшись, поцеловала Ричарда Солсбери в губы. Тот ошалело уставился на нее.
