– Некоторые говорят, что она была Луной. Часто она дама на белой лошади, скачущей быстрее ветра. Почему вы смеетесь?
– Потому что иначе я расплачусь, – сказала она, повязывая голову шарфом. – Вы же знаете, что Лоренцо Медичи называл меня Луной за цвет волос… Димитрий как-то говорил мне… вернее, пытался… он хотел рассказать, как ездил на белой кобыле по имени Луна. Однако он плохо владел английским… а я неважно себя чувствовала… и я влепила ему пощечину, бедняге. А он всего лишь думал развлечь меня историей.
Она поглядела на север.
– Интересно, где они сейчас. Дими и Грегор.
– Я уверен, что они с Ричардом, – ответил Хивел, вставая. – И, думаю, они живы.
С Имболка, февральского праздника света, прошло несколько дней, и городок Конуи наконец угомонился; полфута снега тоже способствовали тишине.
Цинтия расхаживала по гостиничной комнате. Комната была не то что большая, но почти без мебели, поэтому ничто не мешало ходить.
– Мне думается, нам хорошо бы ненадолго уехать на юг, – сказала она.
– Недолго подождать, и начнется весна. Так бывает даже в Северном Уэльсе, – сказал Хивел. – К тому же мы только что ехали вдоль побережья. Неужто вас тянет так скоро вернуться в эти городки и продуваемые всеми ветрами замки?
Цинтия едва не захихикала. Ему определенно было лучше, и она догадывалась отчего: последние дни они провели в покое, а не разъезжали в поисках легенд, интриг и кругляшков белого металла.
Откуда бы эти медальоны ни взялись, распространились они повсюду. В любой деревне на пути Хивела и Цинтии их носили под одеждой, скрытно. Он просил показать медальоны, вытаскивал свои. Это сопровождалось разговором на валлийском диалекте, которого Цинтия не понимала.
Он не разрешал ей к ним притронуться. Как-то она предложила понести его мешочек, и Хивел, буркнув «нет», затолкал медальоны в заплечный мешок, будто скряга, которого застали за пересчитыванием золотых.
Цинтия не знала, что это: магия, безумие или какое-то более обычное зло. Однако она знала, что у нее нет от этого лекарства. Ей хотелось отвезти Хивела обратно в Брихейниог, в Ллангорс, к Мэри Сетрайт, пока алый червь с медальона не вгрызся еще глубже в его мозг.
– На юг значит вдоль побережья, – сказал он, – или через весь Гвинедд в Англию; римляне проложили дороги наперекрест, англичанам же это так понравилось, что они не стали ничего менять. Нам труднее общаться между собой, им легче сюда прийти.
В голосе звучала тоскливая отрешенность.
– Отсюда есть дорога на юг прямиком до Харлеха, – возразила Цинтия, – по Диффрин-Конуи.
По-валлийски она говорила с трудом, но объясниться уже могла, и когда спросила хозяина гостиницы про дорогу, тот оценил ее старания и постарался объяснить как можно понятнее.
– О, нет, – быстро ответил Хивел, – этой дорогой мы не поедем. Нет никакого смысла.
– Смысла?
– Лет десять назад Харлех был на стороне Генриха против Эдуарда и милорду Герберту поручили взять замок. Идя по долине Конуи, он решил дать местным жителям наглядный урок. Можно было идти за его войском по дымам от пожаров и воронью, кормящемуся на грудах тел. Я мог бы показать вам постоялый двор, где и сейчас валяются обгорелые кости… – Он умолк и тряхнул головой. – Мне не нужно переходить реку вброд у Каэрхуна. Я знаю, какое там течение.
Он повернул вверх левую ладонь. На ней, прижатый пальцами, лежал медальон. Хивел сделал легкое движение, и диск исчез, остался лишь красный круг и две белые дуги, призраки борющихся драконов.
– Разумеется, он не исчез, только спрятан. Это не магия, но лишь то, что за нее выдают. – Он тряхнул рукавом, диск выпал и глухо звякнул о половицы. Хивел слегка поежился; он поднес ладонь с отпечатком к лицу, погладил оба глаза.
После долго молчания он сказал:
– Простите меня, Цинтия. Я притащил вас далеко в чужую страну ради дела, которое изначально не было вашим.
– Я сама напросилась в нем участвовать, – твердо ответила Цинтия. – И я уверена, что Флоренция сейчас показалась бы мне такой же чужой.
Хивел на мгновение просветлел, но тут же спрятал свою радость и потупил взгляд. Бедняга, подумала Цинтия, пытается не соприкасаться с миром, чтобы не навредить. Они объехали почти весь Уэльс, а она до сих пор не знала, из какой части страны он родом.
И внезапно она подумала, что он прикоснулся к ней и не причинил вреда, а исцелил ее; должен быть способ обратить это ему на пользу.
– Будьте осторожны в словах, когда со мной говорите, – промолвила она, стараясь, чтобы слова прозвучали весело, но без насмешки. – Я слышала и другую легенду про ваш Ллин-Сафаддан, про волшебницу, которая отдает мужчине все, но уходит навсегда, стоит ее упрекнуть…
Лицо Хивела изменилось лишь самую малость. То не было выражение веселья, или гнева, или даже явного равнодушия.
