– Милорд, – проговорил он, – где вы? Я исполнил ваше повеление. Я бросил меч в озеро – воистину, милорд, я это совершил. Артур, где вы? Там была ладья, и три дамы в ней, должно быть, знатные дамы. И Эскалибур вращался и вращался в воздухе, подобно колесу, и дама на носу лодки, протянув руку, поймала его за рукоять. И что-то еще было в лодке, но из-за садящегося солнца я не мог различить что… однако, думаю, это было сокровище, ибо оно сияло червонным золотом. О, Артур, то было чудо, как жаль, что вы его не видели.
Тут появилась Гвенвифар в белых траурных одеждах, и с ней две девы под вуалями, а за ней – два лучника в зеленом. Она остановилась в нескольких шагах от коленопреклоненного Бедивера.
Рыцарь поднял взгляд. Прошло мгновение, как будто оба думали, что теперь будет лишь любовь, а не прелюбодейственная связь, но увы, поздно, слишком поздно. Бедивер встал, подошел к Гвенвифар – но не коснулся ее, – и они ушли прочь с глаз, сопровождаемые девами и лучниками.
Хивел повернулся. Цинтии рядом не было. Он знал, где ее искать.
Когда он входил в шатер, там как раз заиграли арфа и флейта, через мгновение к ним присоединился голос Цинтии, звучный и чистый. Хивел начал протискиваться сквозь толпу.
Она пела пениллион, подбирая слова под развертывающуюся мелодию; пела, конечно, по-итальянски, но, как знал Хивел, это не имело значения.
Он проскользнул мимо людей в первом ряду и увидел Цинтию; по щекам ее катились слезы. Голос был все так же чист; она пропускала такт, чтобы сглотнуть рыдание, и подхватывала на следующем.
Хивел понимал, не зная или не желая знать частностей, что песня каким-то образом находится в самом центре паутины страданий, которую Мэри распутала узелок за узелком; что слезы были запечатаны под внутренним слоем коросты, скрывавшей рану.
И он искренне задумался, справедлив ли упрек Мэри. Что он привез Цинтию лечиться потому лишь, что она нужна была ему для главного труда… охоты на дракона? Хивел тронул мешочек на поясе и как будто ощутил сквозь кожу жар медальона.
Она будет доброй помощницей на охоте, подумал он, смелой, умной и ловкой.
– Вчера она вылечила жестянщикова мальчишку, – прошептал кто-то. – И две ведьмы явились на ее зов и служили ей.
– Она говорила с ними на неведомом языке, я сам слышал.
Все в толпе перешептывались. Хивел молчал. Ему нечего было сказать. Эти люди не понимают, а возможно, и не могут понять магию, поскольку их мечты о власти в корне расходятся с истинными фактами ремесла.
– Рианнон, – прошептал кто-то.
– Рианнон… – подхватили голоса.
Они считают, что просто чтение чужих мыслей дает полное единение с душой человека. И тут они неправы, совершенно неправы.
– Что наша жизнь, – пела Цинтия Риччи, и ее опухшие от слез глаза сверкали, – если не импровизация под музыку?
Цинтия и Хивел спускались с гор у подножия Кадер-Идриса. Был солнечный летний день, от Кардиганского залива по устью реки веял упоительно свежий ветерок. Хивел сел на камень, скрестил ноги, вздохнул. Цинтия сняла с головы шарф и позволила ветру трепать ее волосы.
Хивел отвернулся, как будто в смущении. Цинтия гадала, правда ли он смущен или хочет ее в этом уверить; и то и другое было отчасти возможно. У колдуна слишком много тайн. И он крепко связал себя правилами, которых и не подумал бы навязывать другим.
В последнее время он, ко всему прочему, взял себе за правило молчать.
– Хивел, вы говорили, тут неподалеку был римский лагерь… А этим перевалом римляне ходили?
– Дважды – ни разу, – ответил Хивел, глядя в землю.
Она ждала.
После долгого молчания он добавил:
– Им не давали разведать дорогу в горы. Если отряд обнаруживал этот перевал… видели высокие камни, мимо которых мы проезжали? За ними кто-нибудь поджидал.
Цинтия кивнула, думая о горных фортах Урбино, где всегда кто-нибудь поджидал византийцев… а поскольку у герцога Федериго остался сын, возможно, поджидает и сейчас. Она на это надеялась.
Затем она полушутливо спросила:
– А ходят ли этой дорогой по ночам скелеты в легионерских латах?
У нее сложилось впечатление, что привидений в этих краях любят не меньше выпивки.
– Тела сбрасывали вниз. Так что тех, кто приходил за ними – а со Старой Империей, ставшей Новой, всегда было кому прийти, – уводили все дальше и дальше от того, чего они искали.
Он смотрел на носки своих башмаков.
Цинтия знала, что это тоже одно из правил Хивела: никто не должен знать, что ему тоскливо. Поэтому она не подала виду, что знает, и сменила тему:
– Хивел, кто такая Рианнон?
Он повернулся к устью реки, уперся обеими ногами в землю и положил руки на колени. В кулаке у него был очередной белый медальон – Хивел находил их повсюду. Он повертел светлый диск в пальцах.
Цинтия сказала:
– Вы слышали, меня так называли. Я догадываюсь, что это не оскорбление.
Хивел убрал медальон.
– Она была врачевательница, как некоторые говорят.
– Вроде Мэри Сетрайт?
– Вроде нее. Можно сказать, что Мэри и Рианнон – это как вы и Минерва.
Цинтия вздрогнула и схватилась за свой медальон с совой.
– Я не знала…
Хивел наконец-то посмотрел ей в глаза, затем перевел взгляд на ее волосы.
