Дракон не дремлет полностью

Они не составляли никакого союза, эти пятеро. Один был китайский монах, толстый, лысый и чувственный; его странная жизнерадостность проистекала из тишины Дао. Русский отшельник был косматый и вшивый, жил всю жизнь в дымной пещере вместе с кривыми идолами, из которых иные были, наверное, древнее человеческого рода. Была обычная сельская вещунья, в обычном домике одного размера внутри и снаружи, не на курьих ногах; ее богу, чтобы искупить свое творение, потребовалось нелепое страдание и весь механизм римского правосудия. Четвертый считал, что боги – выдумка, а космос – машина, как часовой механизм или ветряная мельница – только идеальный часовой механизм или мельница. Пятая… про нее он вспоминать не хотел, да и в любом случае она уже умерла.

– Меня всегда учили, что скальпель – не просто нож, он орудие врачебного искусства и потому священен… а я взяла священное орудие и вонзила мальчику в сердце. И я сделала это очень, очень хорошо…

Цинтия принялась раскачиваться взад-вперед, тряся головой. Хивел погладил ее по волосам. По лбу у нее тек пот.

Хивел знал, почему эти пятеро не пожирали себя. Дело было не в заклинаниях, не в именах, не в магических кругах, не в глазу червяги и не в фазах луны. Он знал что́ это, но понимал, что его оно не спасет, ибо у него органы, способные вместить веру, давно выгорели.

Бечевка распуталась и соскользнула с пальцев Мэри. Цинтия была тиха и, судя по всему, спокойна. Хивел кончиками пальцев ощущал ее беззвучные рыдания. Он убрал руки, боясь коснуться чего-нибудь нематериального.

В комнате почти стемнело, огонь в очаге догорал, по стенам колыхались тени.

– Ты здесь, сестра? – спросила Мэри.

– Да, донна Мария. Как долго я была… ярмарка закончилась?

– Теперь тебе надо отдохнуть, – сказала Мэри и принялась тихо напевать себе под нос.

– Нет. Пожалуйста, не усыпляйте меня. – Это была просьба, не мольба. – Хивел? Ярмарка еще идет? Пожалуйста, отведите меня туда.

Хивел встал, подал Цинтии руку. Она опустила ноги на пол и с достоинством одернула ночную рубашку.

– Мне нужно одеться. Так я гожусь лишь для сцены безумия.

Наступила недолгая тишина. Потом Мэри распахнула шкаф и достала одежду Цинтии; все было чистое и пахло весенним дождем.

Хивел и Мэри ушли на кухню. Хивела пробил озноб; он понял, что это высыхает холодный пот.

Мэри спросила:

– Ты забираешь ее с собой?

– Она хочет пойти. Ты могла бы ее отговорить лучше, чем я.

– Я говорила не про ярмарку под холмом. Туда ей и впрямь надо; я это почувствовала, когда она попросила. Нет, Передир. Она нужна тебе для твоего ремесла, так ведь?

– Я не хочу ей навредить, – сказал Передир, понимая, что уже навредил.

– Если бы я тебя в этом подозревала, то не пустила бы на порог, – уверенно ответила Мэри.

Передир не усомнился в ее словах.

Мэри подошла ближе к нему и очень грустно сказала:

– Я уже говорила тебе, Передир, твой труд не приносит тебе радости. Когда ты это поймешь и успокоишься?

– Никогда, – сказал Передир.

Это была лишь половина ответа, поскольку он на самом деле ей верил. Верил в это еще до того, как узнал о ее существовании, знал уже больше полувека, с тех пор как впервые покинул Прекрасный Город Византий, что избранный им путь ведет не в рай.

Мэри утвердила его в этом понимании, в чем он не собирался ей сознаваться.

Вышла Цинтия, поправляя волосы. Лицо у нее было землистое и осунувшееся, походка – неверная, однако Хивел видел в ее движениях жизнь, а в глазах – спокойствие, какого в них не было раньше.

– Идем? – спросила она.

– Вы еще заглянете ко мне до отъезда? – спросила Мэри.

Хивел сказал:

– Конечно.

– Так мы скоро уезжаем?.. – проговорила Цинтия. – Я бы хотела… научиться выговаривать название этого места.

Мэри обняла обоих, и Хивел различил, как она чуть слышно шепчет молитву.

Он провел Цинтию через лес, на звуки Артурова вечернего празднества, слышные издалека.

Бой короля с внебрачным сыном был поставлен великолепно, копье и меч блистали в алом закатном свете; когда Мордред пронзил отца насквозь и Артур поднялся, держась за древко, чтобы последний раз взмахнуть Эскалибуром, то казалось, будто воды Ллин-Сафаддана окрасились кровью.

А когда на небе остриями копий зажглись звезды, появилась ладья Владычицы. Бедивер ушел с Эскалибуром. Дважды он возвращался и лгал, что выбросил меч в озеро, оба раза его отсылали обратно. Ладья коснулась берега, три королевы вышли уложить в нее короля; они отплыли без руля и весел.

Вновь появился Бедивер, шатаясь, будто пораженный увиденным. Кто-то из толпы крикнул: «Что, пиво нашел?» С той стороны донесся звук звонкой оплеухи, и больше импровизаций из публики не было.

Одинокий рыцарь на берегу упал на колени, хрустя марлевой броней.