Он рухнул на лежанку подле очага, даже не ощутив, как ее коснулся. Мэри стянула с него сапоги и сунула ему под голову сложенный плащ. У Хивела не было сил противиться.
Последним, что он увидел, далеко в золотистой дымке, была божница на стене, мерцающие свечи и латинский крест.
Он совершенно проснулся, чувствуя прохладу возле зрячего глаза. Мэри убрала палец, с которого еще капала родниковая вода.
– Поднимайся, Хивел. Я не могу ее успокоить. Надо что-что делать. Подержишь ее.
Хивел встал, глядя на Мэри и по-прежнему не понимая толком, что она сказала. Тут из соседней комнаты донесся крик Цинтии.
– Ты хочешь сказать… ее надо удерживать силой.
– Именно так.
Он вслед за Мэри вошел в спальню. Кровать была большая, с дубовыми столбиками; на нее косо падал вечерний свет, и Хивел понял, как долго спал беспробудным сном. Неужели Цинтия все это время вопила, а он не слышал? Хивел заставил себя на нее взглянуть.
Она лежала, подтянув колени и вцепившись руками в кроватные столбики; шерстяная рубашка сбилась, так что видна была коленка и бледная лодыжка, худая, как у ребенка. Волосы скрывал ночной чепец. Лицо было бескровной маской: глаза зажмурены, рот открыт, кожа натянулась – графический рисунок отчаяния. Она пищала, как тонущий котенок.
Хивелу было страшно ее коснуться. Пустая глазница заныла.
– Обязательно ли…
– Ладно, дай мне ее шелковый шарф, – сказала Мэри. – Можешь подождать снаружи, а я свяжу ей руки.
– Ой нет… нет. Я подержу ее.
Он сел на угол кровати. Цинтия распахнула глаза и уставилась на него. Хивел бережно оторвал пальцы ее правой руки от кроватного столбика. На ладони отпечатался рельеф точеного дуба.
– Я не буду есть, – внезапно объявила она. – Уморю себя голодом или выпью яд, но к вашим еде и вину не притронусь.
Хивел освободил другую ее руку. Цинтия глянула на себя, обеими руками вцепилась в ночную рубашку, потянула. Костяная пуговица отлетела, ударилась в стену.
Хивел в испуге схватил ее запястья. Обрывки слов, непрошеные, пронеслись в мозгу; он почувствовал, как слабеют и мягчеют мышцы. Цинтия разжала пальцы, и Хивел тут же ее отпустил.
– Мэри…
Он подсунул руку под плечи Цинтии, усадил ее, позволил ей привалиться к себе. Мышцы у нее на спине по-прежнему были как железо. Хивел обнял ее за талию. Она скользнула пальцами по его руке; у него побежали мурашки.
–
Мэри держала на растопыренных пятернях веревочную паутинку: колыбель для кошки.
– А теперь расскажи нам, что случилось, сестра. – Голос у нее был мягкий и теплый, словно осеннее солнце. – Расскажи нам, выпусти это на свет, ибо зло на свету умирает.
– Нет, – сказала Цинтия и дернулась из объятий Хивела. – Пустите меня.
– Нет искупления без любви, нет любви без близости, – сказала Мэри. – Наш Господь это знал и стал плотью, чтобы были и близость, и любовь, и прощение. Расскажи нам, что случилось в гостинице среди снегов.
Цинтия завопила: «Хивел?» и забилась в его руках. Он притянул ее к себе, чувствуя, как напряглись ее мышцы, как хрустят суставы. И вопреки своему желанию вновь прибег к магии, и Цинтия расслабилась.
– Хивел… – бессвязно проговорила она, – что ты ей сказал?..
– Чего ты боишься, что он мог сказать? – проговорила Мэри и что-то сделала пальцами с веревочной фигурой. – Страх неизбывен, но скажи, и боль уйдет с эхом твоих слов. Расскажи нам про гонца.
В колыбели для кошки распутался узелок.
– Не я сделала надрезы, – сказала Цинтия. – Но я научила шпиона, как их сделать. Я достала перья из моей сумки. Но я… я…
– А почему ты хотела помочь шпиону? Понимание дает покой. Скажи мне, сестра, что направило твою душу на этот путь?
Еще один узел распутался на бечевке.
Цинтию вновь свела судорога.
– Герцог Сфорца…
Они уходили дальше в прошлое, все более мучительное: наружу сочился душевный гной, и черная кровь, и тлетворная вонь.
Хивел тоже это чувствовал. После того как он заглянул в воспоминания Цинтии, они стали отчасти и его воспоминаниями, и теперь он понимал, что видел. Он был заперт в вонючей кладовке, покуда Савонарола истязал свою плоть, и его тянуло сблевать.
Он сразу убрал тошноту. Слишком быстро, слишком легко, подумал Хивел. Он уже и так причинил немало вреда и себе, и Цинтии. Мэри втянула его в это с лучшими намерениями. Она не понимала, и не могла понять.
С тех пор, как Каллиан Птолемей открыл его сознание, Хивел видел множество колдунов, и лишь пятеро из них не подверглись разрушающей силе собственных чар. Пятеро из сотен.
