Вскоре на двор опустилась ночь вместе с холодом. Воздух был как стекло, звенел и порой дрожал от рева верблюдов в стойлах. Над лачугой качалась пальма. Ее ветвь шумела по крыше, порой заглядывая в крохотное круглое окно, отчего ломаная тень начинала плясать по узникам. Многочисленная охрана негромко переговаривалась о том, что на рассвете караван двинется дальше и караван-баши приказал продать дешево все, что затруднит его путь к Бахро.
А потом Филипп разбудил уронившего голову на грудь Юлиана. Ночь взорвалась звуками боя. Свист сабель становился все ближе, и вот уже закричали охранники, присоединившись к противостоянию против нападавших.
Для алчного караван-баши, представляющего, как одно бессмертие он присвоит себе, а второе продаст, рассвет так и не наступил. Дверь его дома выломали, и внутрь ворвались залитые кровью люди в куфиях, надвинутых на лицо и оставляющих только глаза. Караван-баши Бардушу перерезали горло. Закованных в кандалы Филиппа и Юлиана подняли и куда-то понесли, освещая путь десятками факелов. Позади тут же поднялось пламя от пальмовых крыш, захлопало своими красными крыльями. Заревели в стойлах верблюды, охрана лежала в крови, а этот страшный огонь разлетелся дальше, отчего ветер доносил уже запахи паленого мяса и шерсти. Пленникам надели на голову мешки, закинули их под покрывала верблюдов – и увезли от Рабского простора прочь, в темную ночь, в прохладу пустыни. Верблюды быстро шли, почти бежали, покачиваясь. Пустыня скрыла их следы, заметя ветром, как метелкой, и нанеся свой изогнутый узор на песок. И вот уже пленников не нашли бы даже боги, так как в этих пустынях властвовали не они, а удача, как возносящая дерзких, так порой и сокрушающая их.
Верблюды долго бежали по пустыне. Вокруг них свистел кнут, подгоняя. Солнце уже давно было проглочено песками, а луна так и не взошла – пески темнели и сливались с небом. Наконец вспотевшие даже в холодной ночи животные замерли подле трещавших костров, и пленников спустили наземь.
Послышался голос, в котором сквозь холщу Филипп узнал толстого южанина.
– Ну, все получилось? – спрашивал толстяк.
– Получилось, – ответил надтреснутым голосом один из похитителей, тот самый наемник, который ранее спас толстяка от Филиппа. – Иман забирал пленников, пока я передавал твое рукопожатие Бардушу.
– Бардушу понравилось?
– Как сказать, – усмехнулся наемник.
– Ах, будет ему уроком, что жадность наказуема. Ну же, сними с наших гостей мешки! Хочу взглянуть. Вдруг вы привезли мне не их, – южанин расхохотался от собственной шутки.
Вокруг костра сидели люди, одетые в темные одежды и куфии, отчего южанин с его пестрым желто-песочным халатом казался лишним. Прищурившимся вампирам он указал своей пухлой дланью на место у костра. Их перенесли на коврики и бережно усадили скованных кандалами.
– Мой господин… – произнес высокий наемник по-северному, – он… кхм… – Он на миг запнулся, когда впервые увидел лицо Юлиана. – Мануш из Бахро приглашает вас к благодатному пламени, посидеть с ним и поговорить о жизни, рассказать, как вы попали в пустыню.
– А у нас есть выбор, соглашаться на приглашение или нет? – ответил Филипп.
– Нет. Просто мой господин чтит традиции и восемь заветов Фойреса, а в их число входит и гостеприимство с великодушием.
– Полгорода тоже сожгли с великодушием? – Филипп поднял глаза на наемника, присевшего у огня.
– Господин тут ни при чем, – объяснил наемник. – Рабский простор сжег я. И я же приказал всех убить. Все злодеяния на моей и без того черной душе, за что платить после Конца Света лишь мне, – он улыбнулся глазами. Остальную часть лица закрывала куфия. – Выпейте. Вы очень бледны и плохи.
К губам пленников поднесли чаши с кровью, и они испили, чувствуя, как пересохшая глотка наполнилась живительной влагой, придала им толику сил, как истощенным путникам, подползшим к прохладному ручью после недели в пустыне.
– Расскажите же, – сказал наемник. – Как вы оказались в наших землях?
– По воле случая, – ответил Филипп.
– Должно быть, это очень необычный случай? Вы не знаете ни нашего языка, ни обычаев.
Попутно он переводил все для толстого южанина.
– Так и есть, необычный, – опять неопределенно ответил граф.
Эта беседа на южный манер, когда с губ не сходит улыбка, а голос слаще сахара независимо от того, угрожает ли его обладатель или льстит, раздражала. На Севере так не принято. И даже больше – на Севере это сразу обличало человека слабого и опасного, склонного к предательствам. Поэтому к толстому южанину и его лживому гостеприимству Филипп испытывал презрение.
– Мой господин хочет услышать ваши истории, – настоял наемник.
– Чтобы прознать, оба ли мы бессмертные? Или только я? – обрубил Филипп.
– Оставьте моего спутника, прошу, – вмешался Юлиан на юронзийском языке. – Он не намерен разговаривать. У северян нет привычки вести приятные беседы с теми, кто держит их в плену. Они прямолинейны.
– Ты знаешь наш язык? – спросил уже толстый южанин, удивившись.
