– Вы меня спрашиваете? Я знаю не больше вашего! Скажите, вы видите правым глазом?
– Нет, совсем нет… Только левым, и то мутно…
– Вам бы отдохнуть, чтобы быстрее исцелиться. Вы слишком плохи. Однако здесь оставаться неразумно. Утром я осмотрю вас получше. Поехали!
Побоявшись остановиться на ночлег так близко, они еще некоторое время ехали под дождем, отчего рубахи пристали к телу, а волосы облепили лицо. Позже дождь прекратился. Остаток ночи был промозглым, пробирающим до костей.
Когда они уже отдалились и оставшееся позади поселение стало едва видимой полоской зарева, сокрывшись за холмами и деревьями, Уильям все-таки предложил сделать привал: Филипп почти ничего не видел. В совершенно мокром лесу, где с ветвей и листвы продолжало капать, будто дождь еще не кончился, Уилл помог Филиппу спуститься и сесть к стволу. В свою очередь, Филипп потребовал, чтобы Уильям вздремнул, пока он покараулит, приходя в себя. И уже когда ночь отступала, он услышал: к ним идут со стороны сгоревшего поселения. Уши его различили, что шаг был легким, женским.
Спустя несколько минут из-за деревьев показалась та самая пленница из Дома зачарований. Впрочем, ее кандалы никуда не делись. Она прижимала их к себе, дрожала в своей единственной рубахе и грубых шароварах, потяжелевших от влаги и облегающих силуэт. Затвердевшая от холода грудь виднелась под тканью. Вид у девушки был в целом жалкий. Раненная в плечо, отчего темно-багровое пятно растеклось до самого низа рубахи, она увидела Филиппа и поначалу подалась назад. Но, заметив спящего Уилла, засомневалась и направилась к ним. Ее губы что-то шепнули.
Окровавленный Филипп наклонял голову и так и эдак, чтобы получше рассмотреть ее, потом покачал головой в непонимании.
Обойдя его полукругом, как пусть раненого, но опасного хищника, девушка вновь поглядела на спящего Уильяма и устроилась поближе к нему, у другого дерева. Она принялась изучать свое плечо, из которого сочилась кровь. Похоже, пленница воспользовалась неожиданным нападением, чтобы сбежать из обрушившейся темницы, но в ходе побега пострадала. Рядом тек ручей, родившийся во время дождя. В рассветных сумерках она подползла к нему по грязи, свесив длинные волосы, завязанные в растрепанную косу.
Поглядывая в сторону Филиппа, пленница обмыла рану холодной водой. Видимо, пожалев старика, она пошла было к нему с намерением помочь, но он опять качнул головой. Тогда она вернулась к оливковому дереву, устроилась прямо у ствола, прислонившись к нему спиной. Они с Филиппом молчали. Оба не знали языка друг друга. Так они и просидели, пока девушка, изнуренная произошедшими событиями, понимая, что ее никто не собирается убивать, что седовласый старик глядит уже скорее с явным интересом, не попыталась сорвать с себя кандалы. Впрочем, бесполезно. Это была магия. Наконец, бросив последний взгляд на Уилла, она свернулась клубком и провалилась в сон. У нее было очень живое лицо, и на протяжении всего сна на нем отпечатывались то неизвестные горести, постигшие ее, то усталость, делающая лицо взрослее из-за складки между бровей, то радость. Впрочем, радость была совсем недолгой и проскальзывала на губах улыбкой лишь на миг.
Поутру, когда Уильям открыл глаза от стекающих по спине ледяных капель, он увидел пленницу. Брови его взлетели в недоумении. Он выжидающе поглядел на графа:
– Как она здесь очутилась? Вы же сказали, что разбудите, если что.
– Пришла ближе к утру. Не прогонять же ее, – Филипп пожал плечами.
– Черт с ней. Давайте лучше я вас осмотрю. – Он подошел к Филиппу, который так и сидел на одном месте. – Посмотрите вверх. Плохо дело, тут еще осколки… И в левом глазу есть, хоть и небольшие.
– Не трогай левый! – предупредил Филипп. – Я могу ослепнуть на два глаза – и ты останешься с немощным калекой.
– Но не терпеть же вам боль!
– Потерплю, пока не начну видеть правым. Вытащи из него все, что можно, чтобы начал исцеляться. Куда потянул руки к левому?! Делай как приказано! Слушай меня!
Согласившись, Уилл исполнил приказание, достал из правого глаза россыпь стекла, потом почистил и лицо. Все это время Филипп сдерживал крик, хотя порой из его груди и вырывался болезненный стон. После этого Уилл, оставив старика приходить в себя – его глаз опять обагрился кровью и пульсировал болью, – занялся подпаленными лошадьми, периодически кидая на пробуждающуюся незнакомку равнодушные взгляды, под которыми очень умело сокрыл интерес.
Наконец девушка поднялась с мокрой земли. Затем что-то сказала, но никто вновь ничего не понял. Она продолжала говорить и говорить, пока не показала пальцем туда, откуда пришла, и сложила ладони, помахав ими, точно крыльями. Интересный у нее был говор, но совершенно непонятный, и даже Филипп задумался, почему он не слышал ничего подобного за свои пять веков.
– Ты оттуда? – Уилл перебил ее. Он показал в сторону севера.
