До… ре… поворот. Ля… наклон. Фа… снова поворот. Ми… ми… прыжок. Чувство парения захлестнуло, в сознании стали всплывать образы. Сколько себя помнил, он был иным, отличался от других. Дракон – шутливое прозвище, придуманное смеха ради. На деле же его внешность нисколько не вязалась с этим определением. Он остановился и поёжился. Родные и близкие – все как на подбор крупные, с большими животами и толстыми мордами, чего уж говорить о других. Но это было ещё полбеды. Самое обидное – любимая девушка не обращала на него никакого внимания, лишь изредка кидая в его сторону презрительные взгляды. Он глубоко переживал по этому поводу, пока не открыл в себе способность, которой не мог похвастаться ни один из его многочисленных родственников. Танец. Как только у Дракона получилось выразиться в движениях под музыку, ощущение несовершенности ушло, само собой растворилось.
Однако хватило его ненадолго. Появилось чувство чего-то несбывшегося, нерождённого. Будто вот сейчас, немного, ещё чуть-чуть… Теперь это же самое тревожное заставило его уединиться в горах в разгар непогоды и здесь, наконец, обрело выход. Это был не просто танец, а неподдельное слияние с воображаемой музыкой – квинтэссенцией душевных терзаний, нереализованной страсти, разбушевавшейся стихии…
– Дракон скачет, как горный… – ворвался вдруг в замкнутый мирок чужеродный голос. Танцор остановился и совсем рядом, в паре метров от себя, увидел ухмыляющуюся физиономию двоюродного брата Корри – яркий пример правильной наследственности.
– Давай, давай, – продолжал зубоскалить родственничек. – Что скажут дядя Хварк и тётя Мирра?
При упоминании отца и матери у Дракона непроизвольно дёрнулась вверх левая бровь. Ящер как наяву услышал нотации, вся суть которых сводилась к тому, что в приличном обществе непременно нужно вы-гля-деть! Мнение сына их мало заботило.
До… До открытия своих талантов он бы отреагировал на едкие замечания братца серьёзными переживаниями. А сейчас его охватила злость.
– Фа… – начал было он, но потом передумал и, не окончив принесённой с Запада кинематографом фразы, добавил слащаво: – Ты иди, Корри, узнай. Стукачам везде дорога полем.
Братец переменился в лице, он хотел ещё что-то сказать, но сквозь водную завесу уже увидел только смутные очертания удаляющегося силуэта, помахивающего прихваченным зонтом.
В следующие несколько месяцев Дракон совсем пропал из виду. Он появлялся в родовой усадьбе ближе к полуночи, наскоро закидывал в себя остывший ужин, заботливо оставленный старой няней, а утром снова исчезал. Его поведение вызывало косые взгляды окружающих, но ящер, погружённый в себя, их не замечал и очень удивился, когда, вернувшись однажды ночью, обнаружил на тумбочке возле кровати официальное приглашение на семейный совет.
«Вот ещё! – Дракон зло усмехнулся. – Старик решил проработать меня на сборище самовлюблённых болванов, которым на деле глубоко плевать на разницу между минором и мажором. И на то, что вот, например, эта ля – не просто ля, а ля-бемоль, впрочем, как и ре. А уж две четверти или четыре – им и вовсе не объяснить».
Остаток ночи Дракон потратил на нехитрые сборы. А утром, едва рассвело, покинул усадьбу. В небольшой сумке, перекинутой через плечо, кроме предметов первой необходимости, лежали три галстука-бабочки, изрядно потрёпанный томик со стихами любимого поэта и виниловая пластинка с детскими сказками как память о доброте няни. Он хихикнул, представив, как вытянутся лица родственников, когда они обнаружат своё послание с тремя выведенными его рукой буквами: «Нет». Затем ящер иначе, по-доброму, улыбнулся новому дню и, больше не раздумывая, повернул на восток.
Город… город, не останавливающийся ни на минуту двадцать четыре часа в сутки… Уже месяц Дракон привыкал к этой суете и так до конца не смог её принять. Днём было особенно тоскливо. Густая завеса гари и копоти окутывала каждого, кто рискнул оказаться на улицах и проспектах вне личного транспорта. Норовила залезть в глаза, уши и нос, проникнуть в святая святых – кровь, а с кровотоком и в лёгкие, и обосноваться там, посмеиваясь над желанием потерпевшего выкашлять её. А ещё невыносимая жара, максимально отражённая от высоких застеклённых зданий и серых асфальтированных дорог.
Ровно три дня понадобилось Дракону, чтобы понять: часы от рассвета до заката ему, привыкшему к чистому воздуху лесов и гор, просто противопоказаны.
К счастью, клуб «Адреналин» (собственно, причина, по которой он оказался в мегаполисе) был ночным. Ну и пришлось ему потрудиться, разыскивая это культовое заведение, ведь в песне, подслушанной в придорожной забегаловке и пробудившей его любопытство, звучало «кафе».