— Мы должны установить местонахождение всех ящиков и после этого поймать и убить чудовище в его укрытии или, скажем так, стерилизовать землю, чтобы он не мог больше в ней укрываться; тогда в конце концов мы сможем найти его в человеческом образе между полуднем и заходом солнца, то есть когда он слабее всего. Теперь о вас, мадам Мина. Сегодня вечером вы участвуете в наших делах последний раз. Вы слишком дороги всем нам, чтобы подвергать вас такому риску. С этого вечера никаких вопросов. Мы всё расскажем вам в свое время. Мы — мужчины и должны сами справляться с проблемами. Вы же — наша звезда и надежда, мы будем гораздо свободнее в своих действиях, зная, что вы вне опасности.
Все мужчины, даже Джонатан, казалось, почувствовали облегчение. Получается, они будут подвергаться риску и даже, быть может, ради моей безопасности меньше заботиться о своей. Но они уже всё решили, и, хотя эта пилюля показалась мне очень горькой, ничего не оставалось, кроме как смириться с таким проявлением рыцарства.
Обсуждение завершил мистер Моррис:
— Не будем терять ни минуты. Предлагаю осмотреть его дом сейчас же. В этом деле все решает время, а наши быстрые действия помогут избежать новых жертв.
Признаюсь, когда пришло время взяться за работу, сердце у меня упало, но я не произнесла ни слова, больше всего опасаясь стать для них обузой или помехой, — тогда они могут отстранить меня даже от участия в совещаниях. Итак, они отправились в Карфакс, намереваясь пробраться в дом.
Мне же — очень по-мужски — предложили лечь спать, как будто женщина может заснуть, когда ее любимый в опасности! Ну что же, лягу и притворюсь спящей, чтобы Джонатан лишний раз не волновался из-за меня, когда вернется.
Только мы собрались выйти из дома, как принесли записку от Ренфилда. Он спрашивал, могу ли я немедленно прийти к нему, — у него для меня чрезвычайно важное сообщение. Я велел санитару ответить, что зайду утром, а сейчас занят. Однако тот пояснил:
— Он очень настаивает, сэр. Никогда не видел его в таком нетерпении. Конечно, наверняка я не знаю, но думаю, что, если вы с ним сейчас не повидаетесь, у него может случиться ужасный припадок.
Я знал, этот человек не будет говорить зря, поэтому ответил:
— Хорошо, сейчас приду, — и попросил остальных немного подождать, поскольку мне надо срочно навестить пациента.
— Возьми меня с собой, дружище Джон, — попросил профессор. — Его случай, описанный в твоем дневнике, меня очень заинтересовал, и, кроме того, болезнь этого человека имеет отношение к
— А можно и мне пойти? — спросил лорд Годалминг.
— А нам? — присоединились Куинси Моррис и Гаркер.
Я кивнул, и мы все вместе пошли по коридору.
Ренфилд действительно был сильно возбужден, но говорил и держался гораздо лучше, чем при нашей последней встрече. Он вел себя так, будто хорошо сознавал собственное положение, — никогда раньше я не наблюдал подобного у сумасшедших; к тому же он был абсолютно уверен, что его аргументы гораздо убедительнее всех прочих.
Мы вошли к нему в палату вчетвером; кроме меня, в начале никто не произнес ни слова. Ренфилд потребовал, чтобы я немедленно выписал его из лечебницы и отпустил домой, так как он выздоровел, и своими разговорами, манерой держаться стал показывать мне, насколько хорошо себя чувствует.
— Я взываю к вашим друзьям — возможно, они не откажутся высказаться по моему делу. Кстати, вы забыли нас познакомить.
Я был настолько поражен его поведением, что в тот момент меня даже не удивила необычность претензии сумасшедшего, который, находясь в психиатрической лечебнице, требует представить его посетителям. К тому же больной держался с достоинством истинного джентльмена, привыкшего к общению с равными себе, поэтому я тотчас исправил свою ошибку:
— Лорд Годалминг, профессор Baн Хелсинг, мистер Куинси Моррис из Техаса, мистер Джонатан Гаркер — мистер Ренфилд.
Он по очереди пожал всем руки и даже нашел что сказать большинству присутствующих:
— Лорд Годалминг, я имел честь быть одно время помощником вашего отца в «Уиндеме»[88]; очень огорчен тем, что, судя по вашему титулу, его уже нет в живых. Этого в высшей степени достойного человека любили и уважали все, кому довелось его знать; мне рассказывали, что в молодости он придумал жженый ромовый пунш, ныне популярный на празднике на Дерби[89]…
Мистер Моррис, вы должны гордиться великим Техасом. Его принятие в состав Соединенных Штатов[90] — прецедент, который будет иметь далеко идущие последствия; настанет день, когда и полюс, и тропики присягнут на верность звездно-полосатому флагу… Мощь американского государства может возрасти настолько, что доктрина Монро[91] отойдет в область политических преданий.