Как можно выразить восторг от встречи с Ван Хелсингом? Сэр, я не прошу прощения за то, что не предваряю ваше имя обычными титулами. Когда человек совершил революцию в терапии своим открытием непрерывной эволюции мозгового вещества, обычные ученые звания становятся неуместны, так как низводят великое имя до обыкновенного. Вас, джентльмены, призванных занимать почетное место в этом непрестанно меняющемся мире как принадлежностью к славным фамилиям, так и своими природными дарованиями, приглашаю в свидетели: я столь же нормален, как и большинство людей, пользующихся полной свободой. Уверен, что вы, доктор Сьюард, будучи гуманистом и юридически просвещенным врачом, сочтете своим моральным долгом отнестись ко мне как к человеку, попавшему в экстраординарную ситуацию и заслуживающему самого серьезного отношения к его просьбе.
Последнюю фразу он произнес льстиво, убежденно и даже с некоторым шармом.
Все буквально опешили. На миг даже мне, знакомому с характером Ренфилда и историей его болезни, показалось, что рассудок вернулся к нему, и у меня возникло сильное желание сказать, что я удовлетворен его состоянием и позабочусь о формальностях, необходимых для его выписки утром. Но потом все же решил подождать, прежде чем делать такое серьезное заявление, зная по опыту, что больной подвержен внезапным рецидивам. Поэтому я ограничился общим замечанием о стремительном улучшении его состояния, обещая утром подробнее поговорить с ним и подумать, что можно сделать для удовлетворения его просьбы.
Это совершенно не устроило Ренфилда.
— Боюсь, доктор Сьюард, что вы не совсем поняли меня, — быстро заговорил он. — Я хочу уехать немедленно, сейчас, сию минуту! Время не ждет — такова суть моего, да и вашего тоже, негласного соглашения с костлявой. Уверен, что великолепному практику доктору Сьюарду достаточно услышать столь простое, но не терпящее отлагательства желание, чтобы его исполнение было гарантировано.
Он внимательно посмотрел на меня и, угадав на моем лице отказ, повернулся к остальным, испытующе вглядываясь в каждого из них. Однако, не найдя отклика, спросил:
— Неужели мои надежды обманули меня?
— Да, обманули, — сказал я откровенно и даже резко, что сам сразу же ощутил.
Наступило молчание, потом Ренфилд медленно произнес:
— Тогда позвольте несколько по-иному выразить мою просьбу. Прошу вас об уступке, милости, привилегии — как угодно. Готов умолять — не ради себя, а ради других. Я не вправе сообщить вам свои мотивы, но, поверьте, это добрые, серьезные, бескорыстные мотивы, основанные на высоком чувстве долга. Если бы вы могли, сэр, заглянуть в мое сердце, то непременно разделили бы мои чувства. Более того, вы причислили бы меня к своим лучшим и самым верным друзьям.
И он опять обвел нас испытующим взглядом. У меня же крепло убеждение в том, что внезапная перемена в его манере выражаться, в его логике — это лишь новая форма или фаза помешательства, и я решил дать ему возможность продолжать, зная по опыту, что, как все сумасшедшие, он в конце концов себя выдаст.
Ван Хелсинг смотрел на Ренфилда так внимательно, что от напряженной сосредоточенности взгляда его густые брови почти сошлись. И вдруг он обратился к моему больному тоном, который буквально поразил меня, — но не в тот момент (сразу я не обратил на это внимания), а потом, когда вспомнил, — это был тон обращения к равному:
— Не могли бы вы откровенно изложить подлинную причину вашего желания выйти на свободу именно этой ночью? Ручаюсь, если вы убедите меня — человека постороннего, лишенного предрассудков, обладающего открытым умом, — то доктор Сьюард на свой страх и риск, под свою ответственность предоставит вам эту привилегию.
Ренфилд грустно покачал головой с выражением горького сожаления на лице. Тогда профессор продолжал:
— Послушайте, сэр, подумайте сами! Вы требуете, чтобы к вам отнеслись как к совершенно здоровому человеку, стараетесь произвести на нас впечатление своей разумностью, здравым смыслом, однако у нас есть основания сомневаться в ваших словах — вы же еще не прошли весь курс лечения. И если вы не поможете нам подобрать самый правильный курс, то как же мы сможем оказать вам помощь, которой вы ждете от нас? Будьте благоразумны, помогите нам, а мы, если это в наших силах, пойдем вам навстречу.
Ренфилд, вновь покачав головой, ответил:
— Мне нечего сказать, профессор Ван Хелсинг. Ваши аргументы убедительны, и, будь я вправе говорить, у меня бы не было ни малейших колебаний, но в моем случае не я хозяин положения. Могу лишь просить вас поверить мне. Но в случае отказа я снимаю с себя всякую ответственность.
На этом я решил прекратить эту сцену, приобретающую оттенок какой-то комической мелодрамы, и, направившись к двери, сказал:
— Идемте, друзья мои. У нас еще есть дела. Спокойной ночи, Ренфилд.