Но, когда я был уже у самой двери, с больным произошла разительная перемена. Он бросился ко мне так стремительно, что у меня мелькнула мысль о попытке нового покушения. Но мои подозрения были напрасными: он умоляюще простер ко мне руки, безмолвно повторяя свою просьбу об освобождении. Хотя он и почувствовал, что такой переизбыток эмоций настраивает нас против него и возвращает к прежнему представлению о нем, он однако же сделался еще экспансивнее.
Взглянув на Ван Хелсинга и увидев по его глазам, что он разделяет мое мнение, я стал еще строже и жестом показал Ренфилду, что все его усилия ни к чему не приведут.
Мне уже и раньше приходилось наблюдать, как в нем нарастало возбуждение, когда он требовал чего-то важного для себя, например кошку. Я ожидал обычной угрюмой покорности после категорического отказа, но мои ожидания не оправдались: убедившись, что ему рассчитывать не на что, Ренфилд впал в настоящее неистовство — бросился на колени, протягивая ко мне руки, ломая их в жалобной мольбе, и разразился потоком стенаний, при этом слезы ручьем лились по его щекам, лицо и жесты выдавали глубочайшее волнение.
— Взываю к вам, доктор Сьюард, о, просто заклинаю: сейчас же выпустите меня из этого дома. Вышлите меня как и куда угодно, в цепях, в смирительной рубашке, скованного по рукам и ногам, в сопровождении санитаров с кнутами, хоть в тюрьму, только позвольте уйти отсюда. Вы не понимаете, что творите, оставляя меня здесь. Говорю вам от чистого сердца, от всей души. О, если бы вы знали, кому вредите и как! О, если бы я мог вам сказать! Горе мне, ибо я не могу! Во имя всего, что для вас свято и дорого, в память о вашей погибшей любви, ради еще живущей в вас надежды, ради всемогущего Господа, увезите меня отсюда и спасите мою душу от гибели! Неужели вы не слышите меня, люди? Не понимаете! И ничто вас не учит! Неужели вы не видите, что я в здравом уме и говорю серьезно, что я не шучу, я не сумасшедший в припадке безумия, а нормальный, разумный человек, который стремится спасти свою душу?! О, услышьте меня! Услышьте! Отпустите! Отпустите! Отпустите!
Понимая, что, если это еще продлится, он совсем разойдется и все кончится припадком, я поднял его с колен, взяв за руку.
— Довольно, довольно, более чем достаточно, — твердо произнес я. — Ложитесь в постель и постарайтесь успокоиться, возьмите себя в руки.
Ренфилд неожиданно затих и внимательно посмотрел на меня. Потом, не говоря ни слова, встал, прошел по комнате и сел на край постели. Силы, как бывало и прежде, покинули его — я этого ожидал.
Когда я последним выходил из палаты, он сказал мне каким-то неестественно спокойным голосом:
— Думаю, со временем вы оцените мою сегодняшнюю попытку по достоинству, доктор Сьюард, — я сделал все, что мог, пытаясь убедить вас.
С легким сердцем я отправился вместе с остальными в соседний, принадлежащий графу дом, ибо давно уже не видел Мину в таком прекрасном настроении. Я так рад, что она согласилась отойти от этого дела, предоставив его нам, мужчинам. Мне все время было не по себе оттого, что она участвует в этом опасном предприятии. Но теперь ее миссия закончена, а ведь благодаря именно ее энергии, уму и предусмотрительности удалось воссоздать полную картину событий, связать концы с концами так, что каждая деталь обрела смысл. Она свое дело сделала, остальное ложится на наши плечи.
Мне кажется, что всех немного расстроила сцена с мистером Ренфилдом. Выйдя из его палаты, мы хранили тяжелое молчание, пока не вернулись в кабинет.
— Слушай, Джек, — обратился мистер Моррис к доктору Сьюарду, — если этот человек не блефовал, то он самый разумный сумасшедший из тех, что мне встречались. Стопроцентной уверенности у меня, конечно, нет, но, похоже, у него и в самом деле была серьезная причина, и в таком случае с ним обошлись сурово, даже не дав ему шанса.
Лорд Годалминг и я молчали, а профессор Ван Хелсинг заметил:
— Джон, дружище, разумеется, ты знаешь о сумасшедших больше меня, и я этому рад, но, боюсь, если бы решать пришлось мне, я бы отпустил его до того, как он закатил эту истерику в конце. Но век живи — век учись, а в нашем деле нельзя без страховки на все сто, как сказал бы мой друг Куинси. Что ни делается, все делается к лучшему.
Доктор Сьюард ответил им задумчиво: