— Не нужно, я его уже видел.
— Ну и как?
— Боюсь, твой пациент невысокого мнения обо мне. Наша беседа была короткой. Когда я вошел, он сидел на табурете посреди комнаты, опершись локтями о колени, с выражением мрачного недовольства на лице. Я обратился к нему приветливо и почтительно. Он промолчал. «Разве вы не узнаёте меня?» — спросил я. Ответ был не слишком обнадеживающим: «Узнаю, и очень хорошо узнаю. Вы — старый дурак Ван Хелсинг. Хорошо, если б вы убрались вместе со своими идиотскими теориями куда-нибудь подальше. Будь прокляты тупоголовые голландцы!» И больше не проронил ни слова, так и сидел, невозмутимо мрачный, игнорируя мое присутствие, как будто меня и не было в комнате. Ну что же, на сей раз поучиться у мудрого безумца не получилось; пойду, пожалуй, отведу душу в приятной беседе с нашей милой мадам Миной. Друг мой Джон, меня бесконечно радует то, что она больше не станет волноваться из-за этих ужасов. Хотя нам будет сильно недоставать ее общества, но так лучше.
— Вы совершенно правы, — подхватил я, не желая, чтобы у него возникли какие-либо сомнения на этот счет. — Конечно, миссис Гаркер надо держаться подальше от этого кошмара, достаточно тяжкого и для нас-то, умудренных жизненным опытом и не раз попадавших в сложные переплеты. Это испытание не для женщины, со временем оно бы неизбежно ее подкосило.
Итак, Ван Хелсинг пошел к миссис Гаркер и ее мужу; Куинси и Apт поехали выяснять местонахождение увезенных ящиков. Я же закончу дела, и вечером мы все вместе встретимся.
Довольно странно находиться в неведении и после стольких лет нашей с Джонатаном полной откровенности видеть, как он старательно избегает разговоров на некоторые жизненно важные темы. После вчерашнего утомительного дня я спала очень долго; правда, и Джонатан встал поздно — но все же раньше меня. Перед уходом он говорил со мной особенно ласково и нежно, но не проронил ни слова о вчерашнем посещении дома графа, хотя, конечно, понимал, как я беспокоилась. Бедняга! Думаю, это расстроило его еще больше, чем меня. Они все говорили, что мне лучше не вмешиваться в это ужасное дело, и я уступила. Теперь же стоит мне лишь подумать о том, что он скрывает от меня нечто важное, — и… и я, как дурочка, пла́чу, хотя
Мне стало легче. Что ж, когда-нибудь Джонатан расскажет все, а чтобы он не думал, будто я утаиваю от него хоть что-нибудь, стану, как обычно, вести свои записи. И если он усомнится в моем доверии, покажу ему этот дневник, где для его дорогих глаз записано каждое мое наблюдение, любое, самое незначительное переживание. Сегодня мне необычайно грустно, настроение скверное. Видимо, это последствия сильного волнения.
Прошлой ночью я легла в постель после ухода Джонатана и остальных лишь потому, что они так велели. Спать не хотелось: я места себе не находила от беспокойства. Стала думать о том, что произошло с нами с тех пор, как Джонатан приехал повидать меня в Лондоне, и теперь все последующие события выстраиваются в роковую цепочку — будто судьба неумолимо ведет нас к трагическому, изначально предопределенному финалу.
Что бы мы ни делали, как бы правильно ни поступали — результат самый плачевный. Если бы я не приехала в Уитби, возможно, моя милая, бедная Люси была бы и теперь с нами. Ведь до моего появления у нее не было желания ходить на кладбище, а если бы она не бывала там со мной днем, то не пошла бы туда и ночью — во сне, и тогда бы это чудовище не погубило ее. Господи, и зачем только я поехала в Уитби?!
Ну вот, опять слезы! Не знаю, что нашло на меня сегодня. Но эти записи точно не следует показывать Джонатану: узнав, что я дважды плакала за одно утро — а я вообще не имею привычки плакать и никогда не плакала из-за неприятностей, — он очень расстроится. Приму веселый вид, а уж если захочется всплакнуть, то скрою от моего дорогого мужа. Думаю, нам, бедным женщинам, нужно придерживаться этого правила.
Не помню, как я заснула прошлой ночью. Помню только внезапный лай собак и множество неожиданных звуков, напомнивших мне возбужденную громкую молитву, она доносилась из палаты мистера Ренфилда, которая находится этажом ниже. Потом наступила полная тишина, такая глубокая, что это меня поразило, — я встала и выглянула в окно. Темно и тихо; густые тени, появившиеся при лунном свете, казалось, исполнены молчаливой тайны. Все замерло — мрачное и неподвижное, как смерть или рок; двигалась лишь тонкая белесая полоска тумана, она медленно ползла по траве к дому.