— Но, Арт, тут совсем другое дело. В Карфаксе мы попали в дом ночью, да и огороженный стеной парк прикрывал нас. Взломать дверь дома на Пикадилли — что днем, что ночью — гораздо трудней. Не представляю себе, как мы туда попадем, если этот индюк из агентства не раздобудет нам ключи; возможно, завтра мы получим от него письмо и все выяснится.
Лорд Годалминг нахмурился, встал, прошелся по комнате, потом сказал, оглядывая нас всех:
— Куинси прав. Проникновение со взломом — дело нешуточное; один раз обошлось, но теперь случай посложнее; разве только мы найдем ключи у самого́ графа.
До утра мы уже ничего не могли предпринять, нужно было дождаться письма от Митчелла, и мы решили устроить передышку до завтрака. Долго еще сидели, курили, обсуждали разные варианты и возможности; я на всякий случай записал все это в дневник. Теперь очень хочется спать, пойду и лягу.
Еще пара слов. Мина крепко спит, дышит ровно. Немного морщит лоб, будто думает даже во сне. Она еще слишком бледна, но не выглядит такой измученной, как утром. Завтра, я надеюсь, все образуется. Дома в Эксетере она придет в себя. Господи, как же хочется спать!
Ренфилд снова удивляет меня. Его настроения меняются так быстро, что я не всегда успеваю понять их, а поскольку за всем этим кроется нечто большее, чем его личное душевное состояние, наблюдение за ним представляет несомненный интерес. Сегодня утром я зашел к нему после того, как он отшил Ван Хелсинга, — у Ренфилда был такой вид, будто он вершит судьбами. Бедняга действительно вершит ими, но в своем воображении. Земные суетные дела его не трогают, он парит в облаках и взирает свысока на нас, несчастных смертных, и на наши слабости. Чтобы прояснить ситуацию и найти какую-нибудь зацепку, я спросил его:
— Ну, как поживают мухи?
Ренфилд надменно улыбнулся мне — так, наверное, улыбался Мальволио[94] — и ответил:
— У мухи, уважаемый сэр, есть одна поразительная особенность: она, как и душа, обладает крыльями. Древние греки были совершенно правы, назвав душу и бабочку одним словом[95]!
Я решил довести его аналогию до логического завершения и быстро спросил:
— Значит, теперь ваша цель — души?
Но тут, видимо, безумие затуманило его разум: на лице у Ренфилда появилось озадаченное выражение, и с необычной для себя решительностью он покачал головой:
— О нет, нет, нет! Души мне не нужны. Жизнь — вот все, что мне надо. — Тут у него в мозгу что-то прояснилось. — Хотя теперь меня это не трогает. С жизнью полный порядок — у меня есть все необходимое. Ищите себе нового пациента, доктор, если вас интересуют зоофаги!
Это заинтриговало меня, и я постарался разговорить его:
— Значит, вы теперь распоряжаетесь жизнью; вы что же — Бог?
Он улыбнулся с едва заметным снисходительным превосходством.
— О нет! Я далек от того, чтобы приписывать себе атрибуты Бога. Да меня, собственно, не очень-то и привлекают его творения. Моя позиция по отношению к сугубо земным делам, пожалуй, близка к позиции Еноха!
Он озадачил меня; что там, в Библии, говорилось о Енохе, я не помнил и вынужден был задать вопрос, хотя чувствовал, что тем самым умаляю себя в глазах безумца:
— А почему Еноха?
— Потому что он был взят Богом[96].
Я так и не понял, в чем связь между ним и Енохом, но не стал признаваться, а вернулся к тому, что он отрицал:
— Значит, до жизни вам нет дела и души вам не нужны. Но почему?
Я намеренно задал вопрос без промедления и в лоб, чтобы смутить его. И преуспел. На минуту он вернулся к своему обычному подобострастию, льстиво изогнувшись предо мной:
— Не надо мне никаких душ, это правда, правда! Не надо! Я даже не знаю, что с ними делать; какая мне от них польза? Я не смог бы их съесть или… — Тут он умолк, и по лицу его, как дуновение ветра по поверхности воды, скользнуло хитрое выражение. — Эх, доктор, а, в конце концов, что такое жизнь? Иметь все, что необходимо, знать, что никогда ни в чем не будешь нуждаться, — вот и всё. У меня есть друзья, прекрасные друзья — например, вы, доктор Сьюард, — эти слова сопровождались невыразимо лукавым взглядом. — Я уверен, что они никогда не будут знать нужды!
Наверное, сквозь туман своего безумия Ренфилд все-таки ощущал во мне какое-то сопротивление, потому что внезапно замолчал, будто в убежище скрылся. Вскоре я понял тщетность своих попыток продолжить разговор. Он был не в духе, и я ушел.