Когда я вошел в палату, Ренфилд лежал на левом боку в луже крови. Я хотел поднять его и увидел, что он получил тяжкие повреждения, нанесенные хаотично и бессмысленно, — такое впечатление, будто действовал безумец. Лицо Ренфилда было столь чудовищно изувечено, будто его били об пол, — лужа крови образовалась от лицевых ран. Когда мы перевернули его, санитар, стоявший возле несчастного на коленях, сказал мне:
— Мне кажется, сэр, у него сломан позвоночник. Смотрите, правая рука, нога и часть лица парализованы. — Он был крайне озадачен тем, как это могло произойти, и, нахмурившись, недоуменно заметил: — Не понимаю двух вещей. Больной мог расквасить себе лицо, если бы бился головой об пол. Я сам видел — в Эверсфилдском сумасшедшем доме такое было с одной молодой женщиной, пока ее кто-то не схватил. Допустим, шею он мог сломать, неудачно упав с кровати. Но совершенно не представляю себе, как могло произойти сразу и то и другое: если у него сломан хребет, он не мог биться головой об пол, а если лицо было разбито до падения, тогда остались бы следы на постели.
— Бегите к профессору Ван Хелсингу, — велел я ему, — и попросите его немедленно прийти сюда. Скажите, что дело безотлагательное!
Санитар убежал, и через несколько минут в халате и шлепанцах появился профессор. Увидев Ренфилда на полу, он пристально посмотрел на него, потом на меня: видимо, по моим глазам понял, о чем я думал, и спокойно (вероятно, в расчете на санитара) сказал:
— Ах, какой кошмарный несчастный случай! Больному потребуется тщательный уход и внимание. Я помогу вам, но сначала оденусь. Побудьте здесь, я через несколько минут приду.
Ренфилд тяжело и хрипло дышал; несомненно, ему были нанесены серьезные повреждения. Ван Хелсинг вернулся очень скоро с набором хирургических инструментов. Видимо, он уже успел все обдумать и, прежде чем заняться несчастным, шепнул мне:
— Отошлите помощника. Мы должны быть наедине с Ренфилдом, когда он придет в себя после операции.
— Благодарю вас, Симмонс, — сказал я санитару. — Все, что могли, мы с вами пока сделали. Займитесь обходом, а профессор Ван Хелсинг займется больным. Если будет происходить что-то необычное, немедленно сообщите мне.
Санитар ушел, а мы приступили к тщательному осмотру Ренфилда. Раны на лице были поверхностными, реальную опасность представлял глубокий перелом основания черепа. Профессор, подумав минуту, сказал:
— Нужно как можно скорее понизить давление и, насколько это возможно, восстановить нормальные показатели; обильное кровоизлияние — показатель серьезности травмы. Кажется, затронут двигательный центр. Мозговое кровоизлияние может усилиться, нужно делать трепанацию немедленно, иначе будет поздно.
Раздался легкий стук в дверь. Открыв, я увидел Артура и Куинси в пижамах и шлепанцах.
— Я слышал, как твой помощник сообщил доктору Ван Хелсингу о несчастном случае, — сказал Артур. — Я разбудил, вернее, позвал Куинси — он еще не спал. События развиваются слишком быстро и необычно, чтобы можно было спокойно спать. Думаю, завтра ночью все будет уже по-иному. Придется действовать с большей оглядкой, чем прежде. Можно к вам?
Я кивнул и, когда они вошли, закрыл дверь. Увидев, в каком положении находится Ренфилд и ужасную лужу крови на полу, Куинси прошептал:
— Боже мой! Что с ним случилось? Вот бедняга-то!
Я вкратце рассказал им все, выразив надежду, что после операции больной придет в себя, по крайней мере ненадолго. Куинси с Артуром сели на край соседней постели, и мы все стали терпеливо наблюдать за происходящим.
— Подождем немного, — сказал Ван Хелсинг, — чтобы определить, где лучше произвести трепанацию, нужно как можно быстрее удалить тромб: кровоизлияние явно усугубляется.
Минуты ожидания тянулись томительно медленно. У меня замирало сердце, и по лицу Ван Хелсинга я видел: он опасается того, что может случиться. А я боялся того, что скажет Ренфилд; об этом даже не хотелось думать; меня угнетало предчувствие надвигающейся беды — мне приходилось читать о людях, которые слышали, как смерть отсчитывает минуты. Тем временем дыхание бедняги стало прерывистым. Казалось, он вот-вот откроет глаза и заговорит, но дыхание было тяжелым, он хрипел и по-прежнему пребывал в беспамятстве. Несмотря на то что я привык наблюдать за болезнями и смертями, это ожидание все более действовало мне на нервы. Я ощущал, как колотится сердце, и кровь пульсировала в висках, подобно ударам молотка. Ожидание становилось мучительным. Я смотрел на своих товарищей: судя по их пылающим лицам и испарине на лбу, они испытывали то же самое. Мы были в таком напряжении, словно над нами повис огромный страшный колокол, готовый когда угодно разразиться неожиданным оглушительным звоном.
Стало ясно, что больной стремительно угасает и может умереть в любой момент. Я взглянул на профессора и встретился с ним взглядом.
— Нельзя терять ни минуты. От его слов зависит жизнь многих людей! — воскликнул он с мрачным выражением лица. — Я все продумал. Возможно, чья-то душа в опасности! Трепанацию произведем прямо над ухом.