Позднее мне передали его просьбу зайти к нему. В другое время я, быть может, и не откликнулся, но только не сейчас, когда я испытываю к нему повышенный интерес и потому охотно иду с ним на контакт. Кроме того, меня обрадовала возможность чем-то заполнить паузу: Гаркера нет дома — он продолжает идти по следу, лорд Годалминг и Куинси тоже куда-то уехали. Baн Хелсинг уединился в кабинете и изучает материалы, собранные Гаркерами, в надежде, что пристальный анализ всех деталей прольет дополнительный свет на ситуацию, и просил не беспокоить его без причины. Я бы взял профессора с собой, однако подумал, что после последнего визита он едва ли захочет пойти опять. Да и Ренфилд, скорее всего, не станет говорить открыто в присутствии третьего человека.
Больной сидел на табурете посреди комнаты — поза, обычно присущая ему в состоянии сильного возбуждения. Когда я вошел, он тут же спросил — вопрос будто висел у него на кончике языка:
— Так что, собственно, души?
Очевидно, мое предположение было верным: он подсознательно продолжал все осмысливать, даже несмотря на психический недуг. Я решил разобраться.
— А что вы сами об этом думаете?
Ренфилд ответил не сразу — оглядывался по сторонам, смотрел вверх, вниз, будто искал подсказки.
— Не нужны мне никакие души! — сказал он едва слышно с виноватой интонацией.
Но этот вопрос явно занимал его, и я решит его дожать — «из жалости я должен быть жесток»[97]. Поэтому спросил:
— Значит, вы любите жизнь и нуждаетесь в ней?
— О да! Но с этим всё в порядке, не беспокойтесь!
— Но как же можно заполучить жизнь, не прихватив при этом души? — это вроде бы озадачило его, а я продолжал: — Чу́дное время настанет для вас, когда вы улетите отсюда в окружении душ тысяч мух, пауков, птиц и кошек, жужжащих, чирикающих и мяукающих. Вы отняли у них жизнь — и вам придется держать ответ за их души!
Видимо, мои слова произвели на него впечатление: он заткнул пальцами уши и зажмурил глаза, как маленький мальчик, которому намыливают лицо. Это тронуло меня, напомнив, что, в сущности, я и имею дело с ребенком — только у этого ребенка измученное жизнью лицо и седая щетина на щеках. Было очевидно, что больной утратил душевное равновесие, и, зная, как с каким трудом он воспринимает чуждые ему представления, я решил попробовать вместе с ним пройти этот путь. Прежде всего нужно было восстановить его доверие, поэтому я спросил довольно громко, чтобы он расслышал меня сквозь заткнутые уши:
— Вам не нужен сахар, чтобы привлечь мух?
Ренфилд отреагировал мгновенно — покачал отрицательно головой и со смехом сказал:
— Ни в коем случае! В конце концов, мухи — несчастные создания. — И, помолчав, добавил: — К тому же я не хочу, чтобы их души жужжали вокруг меня.
— А пауки? — упорствовал я.
— К черту пауков! Какой от них прок? Ни поесть, ни… — Тут он внезапно замолчал, как будто коснулся запретной темы.
«Вот так-так! — подумал я. — Второй раз он вдруг замолкает на слове “пить”. Что это может означать?»
Ренфилд, казалось, пожалел о своем промахе и засуетился, стараясь отвлечь мое внимание:
— Да все это гроша ломаного не стоит. «Крысы, мыши и прочие твари», как сказано у Шекспира[98], их можно назвать «трусливым содержимым кладовых». Вся эта чепуха для меня — в прошлом. Вы можете с равным успехом просить человека есть молекулы китайскими палочками и пытаться заинтересовать меня мелкими плотоядными; я-то знаю, что меня ждет.
— Понимаю, — сказал я. — Вам хочется чего-то покрупнее, во что можно вонзить зубы? А может быть, подать вам к завтраку слона?
— Что за вздор вы говорите!
Больной достаточно расслабился, можно было еще раз, как следует, нажать на него.
— Интересно, — произнес я задумчиво, — какая душа у слона?
И снова преуспел — он упал со своих высот и вновь стал как ребенок.
— Не хочу я никаких душ — ни слона, ни любой другой твари, — пробормотал Ренфилд и некоторое время подавленно молчал, потом вскочил со сверкающими глазами и всеми признаками крайнего волнения. — К черту вас и ваши души! — закричал он. — Что вы надоедаете мне этими душами? Мне и без ваших душ хватает волнений и хворей.
Он с такой ненавистью посмотрел на меня, что я невольно подумал о возможности нового покушения и свистнул в свисток. Однако он в ту же секунду успокоился и смущенно сказал:
— Извините, доктор, я забылся. Вам не понадобится защита от меня. Я так взволнован, что легко выхожу из себя. Если бы вы знали, какая передо мной стоит задача, что́ мне предстоит решить, вы бы пожалели и простили меня, проявив терпимость. Пожалуйста, не надевайте на меня смирительную рубашку, я не могу свободно думать, когда тело сковано по рукам и ногам. Уверен, вы меня поймете!
Больной явно владел собой. Поэтому я успокоил и отпустил прибежавших санитаров. Ренфилд проводил их взглядом. Когда дверь за ними закрылась, он сказал с достоинством и теплотой:
— Доктор Сьюард, вы так внимательны ко мне. Поверьте, я очень-очень вам благодарен!