И без лишних слов профессор приступил к операции. Еще несколько минут дыхание больного оставалось тяжелым. Потом последовал такой долгий вдох, что мы невольно испугались, как бы у пациента не лопнули легкие. Вдруг Ренфилд открыл глаза — взгляд был диким и беспомощным, но через несколько секунд он смягчился, в нем появилось выражение приятного удивления, с губ сорвался вздох облегчения. Сделав судорожное движение, больной прошептал:
— Я буду спокоен, доктор. Велите снять с меня смирительную рубашку. Я видел страшный сон и так обессилел от него, что не могу двигаться. Что с моим лицом? Оно будто распухло и очень болит.
Он слегка повернул голову, но от одного только усилия глаза его вновь потускнели, и я осторожно вернул ее в прежнее положение. Тогда Ван Хелсинг сказал спокойно и серьезно:
— Расскажите нам ваш сон, мистер Ренфилд.
При звуках его голоса израненное лицо Ренфилда прояснилось.
— Это вы, профессор Ван Хелсинг, — пробормотал он. — Как вы добры, что пришли ко мне. Дайте мне воды, у меня пересохли губы. Попытаюсь рассказать вам. Мне приснилось…
Тут бедняга замолчал — видимо, потерял сознание.
— Бренди! В моем кабинете, скорее! — тихо сказал я Куинси.
Он убежал и быстро вернулся со стаканом и графинами бренди и воды. Мы смочили Ренфилду пересохшие губы — и он очнулся. Но, очевидно, его несчастный поврежденный мозг не переставал работать: когда бедняга пришел в себя, то пронзительно посмотрел мне в глаза и с мучительным смущением, которого я никогда не забуду, пролепетал:
— Не стоит обманываться: это был не сон, а жестокая реальность. — Он обвел взглядом палату и остановил его на двух фигурах, терпеливо сидевших на краю соседней постели. — Даже если бы я не был уверен в этом, то понял бы уже по одному их присутствию.
На мгновение глаза Ренфилда закрылись, но не от боли или дремоты, а потому, что больной как будто собирался с силами; открыв их снова, он заговорил быстрее и энергичнее, чем прежде:
— Скорее, доктор, скорее! Я умираю! Чувствую, осталось всего несколько минут — и я вернусь в небытие… или еще хуже! Смочите мне еще губы вашим бренди. Я должен кое-что сказать, прежде чем умру… или до того, как умрет мой бедный изувеченный мозг. Спасибо!.. Это произошло в ту ночь, когда я умолял вас отпустить меня. Я не мог тогда говорить — мой язык не подчинялся мне, но я находился в здравом уме — так же, как и сейчас. После вашего ухода я долго был в отчаянии; наверное, несколько часов. Потом на меня снизошел неожиданный покой, в голове прояснилось, и я осознал, где нахожусь. И вдруг услышал, как собаки лают за нашим домом, но не там, где стоял Он!
Ван Хелсинг слушал Ренфилда не мигая, потом вдруг взял меня за руку и крепко сжал ее, но более ничем не выдал своего волнения. И слегка кивнув, тихо сказал:
— Говорите.
— Он подошел к окну, окутанный туманом, — продолжал Ренфилд, — так же, как и прежде, но на этот раз Он казался вполне материальным, не призраком, и глаза его были лютыми, Он был не на шутку разгневан. Его красный рот смеялся, острые белые зубы ярко блестели в лунном свете, когда Он, поворачиваясь, поглядывал в сторону деревьев, за которыми лаяли собаки. Сначала я не приглашал Его войти, хотя знал, что Он этого хочет — Он всегда этого хотел. Потом Он начал соблазнять меня всякими посулами — но не на словах.
— А каким же образом? — прервал рассказ профессор.
— Явственно, так же, как Он обычно присылал мне днем мух, больших, жирных, с крыльями, отливавшими стальным и сапфировым блеском, а ночью — громадных мотыльков с черепами и скрещенными костями на крыльях.
Ван Хелсинг кивнул ему, а мне машинально прошептал:
— Acherontia atropos, из подсемейства Сфинксовые, — этих бабочек называют «мертвая голова».
А Ренфилд продолжал не останавливаясь:
— Потом Он начал вкрадчиво обещать: крысы! Сотни, тысячи, миллионы крыс, и в каждой — жизнь, и поедающие их собаки, и кошки, тоже живые! С красной кровью, копившей жизнь многие годы, а не какие-то там «жужжащие мухи». Я засмеялся — мне просто хотелось узнать, на что Он способен. Но тут в Его доме за темными деревьями завыли собаки. Он подозвал меня к окну. Я подошел и выглянул, а Он простер руки, как бы без слов созывая кого-то. И тогда темная масса покрыла траву — внезапно, как пламя пожара, а Он раздвинул туман вправо и влево, и я увидел тысячи крыс с огненными красными глазами, такими же, как у него, только маленькими. Он поднял руки — и крысы замерли; мне казалось, Он говорит: «Все эти жизни я подарю тебе, и много, много других еще лучше — на вечные времена, если ты падешь ниц предо мной и будешь мне поклоняться!» Тут облако цвета крови заволокло мне глаза, и, прежде чем я сообразил, что делаю, я открыл окно и сказал ему: «Войди, Господин и Учитель!» Крысы исчезли, а Он проскользнул в палату через створку — хотя я приоткрыл ее всего на дюйм, — как лунный свет проскальзывает через малейшую щель и мерцает во всем своем великолепии…