— Что касается меня, — заметила она, — я не боюсь. Со мной уже случилось худшее, но теперь, что бы там ни было, все-таки есть надежда. Ступай, мой родной! И, если Богу будет угодно, Он защитит меня так же, как и всех нас.
Тогда я встал и воскликнул:
— Ради бога, пойдемте скорее, не теряя больше времени. Граф может заявиться на Пикадилли раньше, чем мы думаем.
— Едва ли! — сказал Ван Хелсинг, махнув рукой.
— Почему? — спросил я.
— Вы забыли, — невесело усмехнулся он, — прошлой ночью он лихо пировал, поэтому встанет поздно.
Мог ли я забыть? Разве я когда-нибудь забуду! Сможет ли кто-нибудь из нас забыть эту чудовищную сцену? Мина собрала все свои силы, чтобы сохранить спокойствие, но боль воспоминаний захлестнула ее, и она, закрыв лицо руками, задрожала и застонала. Конечно, Baн Хелсинг вовсе не хотел напомнить ей о пережитом кошмаре. Его внимание было сосредоточено на плане действий, и он просто упустил из виду ее присутствие. Когда до профессора дошло, что́ сорвалось у него с языка, он ужаснулся собственной бестактности и попытался успокоить Мину:
— О мадам Мина, дорогая, дорогая мадам Мина! И надо же, чтобы именно я, который столь почитает вас, брякнул такое. Но не стоит обращать внимания на глупого болтливого старика. Вы ведь забудете, правда?
Он склонился к ней, она взяла его руку и сквозь слезы сказала охрипшим голосом:
— Нет, не забуду — нельзя забывать, к тому же у меня так много добрых воспоминаний о вас, и все переплетается. Но всем вам скоро пора отправляться. Завтрак готов, нужно поесть, чтобы подкрепить силы.
Этот завтрак не походил на наши обычные трапезы. Мы изо всех сил старались быть веселыми, подбадривали друг друга; самой общительной и веселой казалась Мина. После завтрака Ван Хелсинг встал и сказал:
— А теперь, друзья мои, нам пора приступить к выполнению нашей ужасной миссии. Все ли мы защищены, как в ту ночь, когда впервые побывали в логове врага? Вооружены ли вы против оккультной и телесной атаки? — Мы подтвердили, что оснащены всем необходимым. — Ну что ж, хорошо. Мадам Мина, вы
Раздался ужасный, пронзительный, леденящий душу крик. Облатка, коснувшись лба Мины, обожгла ее — опалила кожу, как будто то был кусок раскаленного металла! Бедняжка сразу все поняла, ее измученные нервы не выдержали, и она в отчаянии закричала. Но дар речи быстро вернулся к ней. Ее крик еще звенел в наших ушах, когда она упала на колени в мучительном унижении и, закрыв лицо своими чудесными волосами, как прокаженный в старину капюшоном, запричитала сквозь рыдания:
— Нечистая! Нечистая! Даже Господь чурается моей оскверненной плоти! Я должна носить это позорное клеймо на лбу до дня Страшного суда!
Все затихли. Я бросился на колени рядом с ней и крепко обнял ее, ощущая беспомощность и отчаяние. Несколько минут наши истерзанные сердца бились вместе, а друзья плакали, отвернувшись, чтобы скрыть слезы. Потом Ван Хелсинг повернулся к нам и заговорил необычайно серьезно, так, что я почувствовал — на него словно свыше снизошло вдохновение:
— Может быть, вам и придется нести это клеймо, пока в день Страшного суда Сам Господь не воздаст всем должное и не снимет со Своих невинных чад тот груз зла, который лег на их плечи в земной юдоли. О мадам Мина, о моя дорогая, моя дорогая, я верю, что все мы, любящие вас, обязательно окажемся тогда перед престолом Всевышнего и увидим, как этот красный шрам, знак всеведения Господа, исчезнет и ваше чело вновь станет таким же чистым, как и ваше сердце! Я не сомневаюсь, что клеймо пропадет, когда Богу будет угодно снять бремя, столь тяжкое для нас. До тех пор мы будем нести свой крест, как нес свой крест Его Сын, послушный Его замыслу. Кто знает, может быть, мы избраны Его доброй волей для испытания и должны следовать Его указаниям, несмотря на муки, стыд, слезы и кровь, сомнения, страхи и все остальное, чем человек отличается от Бога.
В словах профессора звучали надежда, утешение, призыв смириться. Мы с Миной почувствовали это и, склонив головы, поцеловали ему руку. Потом, ни слова не говоря, все встали на колени и, держась за руки, поклялись в верности друг другу. А мы, мужчины, дали клятву не отступать, пока не избавим от горя ту, которую каждый из нас по-своему любил; и мы молили Бога о покровительстве и помощи в том страшном деле, которое нам предстояло.
Пора было выходить. Я попрощался с Миной — этого прощания мы с ней не забудем до конца наших дней. Но я решил твердо: если выяснится, что Мине все же суждено стать вампиром, в этот неведомый кошмар она уйдет не одна.