Пока она рассказывала свою ужасную историю, небо на востоке начало светлеть. Гаркер молчал и внешне казался спокойным, но на лицо его во время ужасного рассказа легла тень, которая все более сгущалась. И когда блеснула первая полоска утренней зари, лицо его стало еще темнее на фоне поседевших за ночь волос…
Мы договорились, что один из нас будет все время неподалеку от несчастных супругов, пока мы не соберемся вместе и не обсудим план дальнейших действий.
В одном у меня нет сомнений: солнце взошло над несчастнейшим из домов на протяжении всего своего суточного пути.
Взялся за дневник — должен что-то делать, иначе сойду с ума. Шесть утра. Через полчаса мы должны собраться в кабинете и позавтракать; профессор Ван Хелсинг и доктор Сьюард считают, что голод не помощник в нашем деле. Да, видит бог, сегодня нам потребуется много сил. Буду при малейшей возможности вести записи — лишь бы ни о чем не думать. Стану описывать все подряд: и важные события, и мелочи, ведь именно мелочи могут оказаться наиболее поучительными. Хотя никакой урок, большой или малый, преподнесенный жизнью нам с Миной, не может быть хуже того, который мы уже получили. Но нужно не унывать и надеяться на лучшее. Бедная Мина сейчас сказала мне — при этом слезы градом лились по ее щекам, — что в несчастьях и испытаниях проверяется наша вера и, несмотря ни на что, нужно уповать на Бога, и в конце концов Он поможет нам. В конце концов! О боже мой! В каком конце?.. Надо действовать! Действовать!
Когда профессор Ван Хелсинг и доктор Сьюард вернулись из комнаты бедного Ренфилда, мы стали обсуждать ситуацию.
Сначала доктор Сьюард рассказал, что они с профессором нашли Ренфилда, лежащим на полу, как куль; все лицо его было разбито, а шея сломана. Доктор Сьюард пригласил санитара, который дежурил тогда на посту в коридоре, и спросил, слышал ли тот что-нибудь. Он сообщил, что слышал — правда, сквозь полузабытье — голоса в палате, и затем Ренфилд несколько раз громко выкрикнул: «Боже! Боже! Боже!» — потом раздался шум, будто что-то упало; вбежав в палату, дежурный нашел больного на полу, лицом вниз — так, как позднее увидели его профессор и доктор. На вопрос Ван Хелсинга о том, слышал ли он «голоса» или «голос», дежурный не мог ответить определенно: сначала ему вроде бы послышались два голоса, но, заметил он, раз в палате находился только Ренфилд, значит, и голос там мог быть только один. И если нужно, он мог бы поклясться, что слово «Боже» произнес Ренфилд.
Когда санитар покинул кабинет, доктор Сьюард сказал, что не хотел бы особенно углубляться в это дело. Если будет предпринято расследование, правду говорить бессмысленно, все равно никто не поверит, а так — на основании слов дежурного — он напишет заключение о смерти в результате несчастного случая после падения с кровати. Ну, а если коронер потребует официального расследования, оно неизбежно приведет к тому же результату.
Приступая к обсуждению плана действий, мы перво-наперво решили, что Мина должна все знать, нельзя скрывать от нее ничего, вплоть до самого тяжкого и страшного. Она признала наше решение мудрым, но как же грустно было видеть ее, несмотря на всю ее стойкость, в такой пучине отчаяния.
— Больше никаких тайн, — грустно сказала она. — Увы! Мы уже достаточно молчали, да и ничто в этом мире не сможет причинить мне большее страдание, чем то, что пришлось пережить! Что бы ни случилось, я готова — либо появится новая надежда, либо снова потребуется мужество!
Ван Хелсинг внимательно посмотрел на нее и вдруг спокойно спросил:
— Но, дорогая мадам Мина, неужели после всего, что произошло, вы не боитесь — если не за себя, то хотя бы за других?
Лицо у нее напряглось, а в глазах читалось смирение мученицы.
— Нет, — ответила она, — я готова на все!
— На что именно? — спросил он мягко; мы же молчали, смутно представляя себе, что она имеет в виду.
Очень непосредственно и просто, как будто констатируя самый обыденный факт, Мина пояснила:
— Если пойму — а я буду настороже, — что причиняю вред тем, кого люблю, то предпочту умереть!
— Неужели вы способны покончить с собой? — спросил профессор хрипло.
— Да, я бы сделала это, не будь у меня друга, который ради любви ко мне мог бы избавить меня от боли и такого страшного поступка!
И она выразительно посмотрела на Ван Хелсинга. Тот встал, подошел к ней и, положив руку ей на голову, прочувствованно сказал: