Скоро выезжаем. Боюсь даже думать, что нам грозит. Поистине, мы в руках Божьих. Только Он знает, что нас ждет, и я из глубин своей измученной, но полной смирения души молю Его сохранить моего возлюбленного мужа. Что бы ни случилось, пусть Джонатан знает: я люблю и ценю его так, что словами не выразишь, и моя последняя мысль будет о нем.
Ехали весь день, причем в страшной спешке. Лошади, вероятно, чувствуют, когда к ним хорошо относятся, и несутся во весь опор. Мы уже несколько раз меняли упряжки; обстоятельства складываются благоприятно — может быть, и все путешествие пройдет так же. Профессор Ван Хелсинг немногословен: он объясняет крестьянам, что спешит в Бистрицу, и хорошо платит за смену лошадей. Наспех глотаем горячий суп, кофе или чай и едем дальше.
Местность очень живописна, много прекрасных и разнообразных пейзажей, люди храбрые, сильные, простые, и вообще в них много хорошего, но они до крайности суеверны. В первом же доме, где мы остановились, женщина, прислуживавшая нам, заметив рубец у меня на лбу, перекрестилась и подняла два пальца, чтобы уберечься от дурного глаза. Кажется, она даже положила в нашу еду вдвое больше чеснока, чем следует, а я его совершенно не выношу. С тех пор не снимаю шляпку или вуаль, чтобы избежать ненужных подозрений.
Едем без кучера, но очень быстро, а значит — опережаем нелепые слухи о себе; однако боязнь дурного глаза, наверное, будет преследовать нас постоянно. Профессор просто неутомим. Весь день он правил лошадьми, меня же уговорил поспать и долго не будил. На закате он провел со мной сеанс гипноза; говорит, что ничего нового я не сказала: «Темно, журчание воды, скрип дерева»; видимо, наш враг все еще на реке. Боюсь думать о Джонатане, хотя почему-то уже не испытываю страха ни за него, ни за себя.
Пишу в доме фермера в ожидании лошадей. Профессор Ван Хелсинг спит. Бедняжка, он такой усталый, постаревший, седой, но даже во сне у него решительный вид и рот сжат твердо, как у победителя. Когда тронемся в путь, я заставлю его отдыхать и буду править сама. Объясню ему, что впереди еще несколько дней пути и перед решающим этапом нам следует поберечь силы… Все готово, скоро отправляемся.
Мне удалось уговорить профессора, и всю ночь мы правили по очереди. Наступает день, ясный, но холодный. В воздухе — странная тяжесть (пишу «тяжесть», так как не могу подобрать более точного слова). Что-то гнетет нас обоих. Очень холодно, выручает только теплая меховая одежда. На рассвете Ван Хелсинг загипнотизировал меня и получил в ответ: «Темно, скрип дерева, сильный шум воды» — похоже, они поднимаются вверх по реке и ее течение меняется. Надеюсь, мой милый избежит опасности — но если она появится, то пусть будет хотя бы не такой большой; мы все в руках Божьих…
Целый день быстрой езды. Местность становится все более дикой, необитаемой. В Верешти, издалека, громады Карпатских гор казались невысокими на линии горизонта, а теперь они обступили нас со всех сторон и высятся перед нами.
Мне кажется, что мы оба в хорошем настроении. Но думаю, что просто стараемся поддержать друг друга и таким образом взбадриваем самих себя. Профессор Ван Хелсинг говорит, что утром мы будем уже в ущелье Борго. Дома́ попадаются редко; по мнению профессора, мы больше уже не сможем поменять лошадей. Последний раз мы сменили двух, и ему удалось раздобыть еще двух, так что сейчас в нашей упряжке крепкая четверка. Все выносливые, послушные и не причиняют нам никаких беспокойств. Теперь маловероятна встреча с людьми, поэтому я могу свободно править. В ущелье Борго мы будем на рассвете, раньше нам и не нужно, так что едем медленнее, давая друг другу подольше отдыхать. Ох, что же ждет нас завтра?! Попробуем разыскать место, где мой милый так настрадался. Да поможет нам Бог выехать на правильный путь, да сохранит Он моего мужа и тех, кто нам дорог и подвергается смертельной опасности. Я же недостойна Его милости. Увы! Для Него я нечистая и останусь таковой, пока Он не позволит мне предстать перед Ним среди тех, кого Он осенил Своей благодатью.
Эти записи адресованы моему старому и верному другу Джону Сьюарду — доктору медицины, проживающему в Пёрфлите, Лондон, — в случае, если я его не увижу. Надеюсь, они помогут ему кое в чем разобраться.
Утро, пишу при свете догорающего костра; мадам Мина всю ночь помогала мне поддерживать огонь. Холодно, очень холодно; серое тяжелое небо набухло снегом, который валит и валит — и ложится на землю, чтобы не таять теперь всю зиму.