Проснувшись, пытаюсь загипнотизировать ее, но увы! Она, хотя и закрывает послушно глаза, гипнозу не поддается. Солнце поднимается все выше, и выше, и выше; а мадам Мина наконец засыпает — но уже слишком поздно, — да еще так крепко, что никак не могу ее добудиться. После того как я запряг лошадей и закончил приготовления к дороге, пришлось перенести ее в экипаж. Она по-прежнему спит и выглядит во сне здоровее и румянее. Ох, не нравится мне это. Я боюсь, боюсь, боюсь! Боюсь всего. И даже думать боюсь, но сворачивать с пути нельзя. На карту поставлены и жизнь, и смерть, и даже нечто большее; мы не должны отступать.
Запишу все точно, в деталях. Хотя нам обоим и довелось повидать много необычного, опасаюсь, как бы вы, друг мой Джон, не подумали, что все пережитые ужасы и нервное напряжение сказались на моем мозге, и я, Ван Хелсинг, сошел с ума.
Вчера мы весь день продолжали ехать, углубляясь во все более дикую и пустынную горную местность. Встречаются огромные мрачные пропасти, много водопадов. Природа и здесь порой устраивает свои карнавалы. Мадам Мина все спит и спит. Я проголодался и поел, так и не сумев ее разбудить даже для того, чтобы накормить. Начал опасаться — чары этого мрачного места роковым образом действуют на нее, отмеченную вампирским крещением.
— Ну что ж, — сказал я себе, — если необходимо, чтобы она спала весь день, придется мне не спать и ночью.
Дорога плохая, старая, тряская; невольно голова моя поникла, и я заснул. Проснулся вновь с чувством вины, не понимая, сколько прошло времени, увидел, что мадам Мина все еще спит, а солнце клонится к закату. Пейзаж изменился — хмурые горы, казалось, отдалились, а мы почти заехали за крутой холм, вершину которого венчал замок, похожий на тот, что описал в дневнике Джонатан. Смешанное чувство торжества и страха охватило меня — к добру ли или к худу, но развязка близка…
Я разбудил мадам Мину и вновь попытался загипнотизировать ее. Но — увы! — бесполезно. И прежде чем стало совсем темно — даже после заката солнечные лучи еще какое-то время, казалось, отражались от снега, — и все погрузилось в сумерки, я распряг лошадей, кое-как устроил их и покормил. Потом развел огонь и усадил рядом с ним закутанную в пледы мадам Мину, теперь уже бодрую и очаровательную.
Приготовил ужин, но она не стала есть, сказав просто, что не голодна. Я не настаивал, понимая тщетность уговоров. Но сам поел, мне нужно было набраться сил за двоих. Затем, опасаясь, как бы чего не случилось, начертил большой круг, в центре которого была мадам Мина, и, раскрошив внутри него освященную облатку, тем самым оградил мою спутницу. Она сидела тихо, неподвижно, как покойница, не говоря ни слова, и только все бледнела и бледнела, пока не стала белее снега. Но когда я подошел к ней, бедная женщина прижалась ко мне, и с болью в сердце я почувствовал, что она вся дрожит. Потом она немного успокоилась, и я, чтобы выяснить, что́ с ней, предложил:
— Пойдемте к костру.
Мадам Мина послушно встала, сделала шаг вперед и остановилась как вкопанная.
— Почему вы не идете? — спросил я.
Она покачала головой, вернулась и села на свое место. Затем, взглянув на меня широко открытыми глазами, какие бывают у только что проснувшегося человека, просто сказала:
— Не могу.
Я обрадовался: то, чего не может она, не могут и те, кого мы боимся. Хотя ей по-прежнему угрожает физическая опасность, душа ее защищена!