Кажется, погода подействовала и на мадам Мину; она изменилась, стала сегодня вялой, непохожей на себя — спит, спит и спит! Обычно такая энергичная и живая, она весь день ничем не занималась и начисто утратила аппетит. Даже перестала делать записи в своем блокнотике — это она-то, раньше использовавшая любую передышку, чтобы вести дневник. Чувствую, что-то тут нечисто. Однако к вечеру она выглядела более vif[111]. Долгий сон освежил ее, подбодрил, и теперь она весела и мила, как обычно. На закате я попытался ее загипнотизировать, но — увы! — ничего не вышло; в последнее время мое влияние ослабевало с каждым днем, а сегодня и вовсе сошло на нет. Ну что ж, на все воля Божья, что бы там ни случилось!
Теперь — к фактам. Поскольку мадам Мина больше не ведет стенографические записи, придется это делать мне моим нескладным старомодным почерком, чтобы ни один наш день не был пропущен.
В ущелье Борго мы въехали вчера после восхода солнца. Незадолго до этого, перед рассветом, я остановил повозку, мы отошли немного в сторону, чтобы нам не помешали, и подготовились к сеансу гипноза. Я соорудил меховое ложе, мадам Мина легла как обычно и с величайшим трудом на очень короткое время впала в транс. Единственное, что я от нее услышал, было все то же: «Темно, журчание воды». И она пришла в себя, веселая и радостная. Затем мы продолжили наш путь и скоро были в ущелье. И тут внезапно мадам Мину словно озарило, к ней вернулся дар ясновидения — она указала в сторону и сказала:
— Нам сюда.
— Откуда вы знаете? — спросил я.
— Знаю, — ответила она и, помолчав, добавила: — Разве мой Джонатан здесь не ездил и не описал свое путешествие?
Сначала я удивился, но, присмотревшись, увидел, что там действительно есть дорога, хотя явно ею пользуются редко, она отличается от широкого, наезженного большака, ведущего из Буковины в Бистрицу.
Мы поехали по этой дороге. И теперь, когда нам попадаются другие проселки, еще более запущенные и засыпанные свежим снегом, — даже нет уверенности, что по ним можно проехать, — мы предоставляем выбор лошадям: они сами чуют путь. Я отпускаю поводья, и наши смышленые лошадки ведут нас туда, куда надо. Постепенно начинаем узнавать места, которые описал Джонатан в своем замечательном дневнике. И едем, и едем — долгие часы. Вначале я уговорил мадам Мину поспать, она послушалась и заснула. И теперь спит, не просыпаясь, я уже начинаю подозревать неладное и пытаюсь разбудить ее. Но она спит и спит — не могу добудиться, хоть и стараюсь. Конечно, я не очень ее тормошу, боюсь навредить: ведь она слишком много страдала и сон для нее крайне важен. Кажется, я и сам задремал, но внезапно остро ощутил чувство вины, будто сделал что-то не то, и осознал, что сижу с поводьями в руках, а добросовестные лошади не спеша бредут и бредут вперед. Проверил — мадам Мина еще спит. Солнце клонится к закату, и поверх снега струятся золотистые потоки света, а наш экипаж отбрасывает длинную тень на отвесную гору. Мы по-прежнему поднимаемся вверх, и все вокруг такое дикое и каменистое, словно это край земли.
Наконец мадам Мину удалось разбудить. На этот раз она проснулась довольно легко, и я попытался загипнотизировать ее. Но она не поддавалась гипнозу — мои старания были напрасны. Но я все не прекращал, пока совсем не стемнело; когда я опомнился, солнце уже зашло. Мадам Мина смеется, я оборачиваюсь и смотрю на нее. Она совсем проснулась и выглядит просто замечательно: последний раз я видел ее такой в ту ночь, когда мы впервые пробрались в дом графа в Карфаксе.
Я удивлен, и мне как-то не по себе, но она так мила, внимательна, заботлива, что страхи мои отступают. Развожу огонь, ведь у нас с собой запас дров; она готовит ужин, а я распрягаю лошадей, привязываю их в укромном месте, кормлю. Когда я возвращаюсь к костру, еда для меня готова. Хочу положить и мадам Мине, но она с улыбкой говорит, что уже поела, — от голода даже не смогла меня дождаться. Мне это не нравится, у меня возникают серьезные сомнения, но пугать ее не хочется, и я молчу. Она подает мне еду, и я ем один. Потом, завернувшись в меха, устраиваемся на ночлег поближе к костру. Уговариваю Мину поспать, пока я буду следить за огнем. Однако вскоре забываю о своей обязанности и впадаю в дремоту, а когда вдруг, спохватившись, вспоминаю, то вижу, что она лежит тихо, не спит и смотрит на меня странно блестящими глазами. Это повторяется несколько раз. К утру мне все-таки удается выспаться.