— Честно говоря, — продолжал стряпчий развивать эту тему, — мы как могли старались воспрепятствовать такому завещанию, говорили ей о возможных ситуациях, при которых ее дочь может остаться без единого пенни или же лишенной той свободы действий, которая необходима в брачном союзе. В результате чуть не дошло до конфликта, миссис Вестенра даже прямо спросила о том, намерены ли мы исполнять ее волю. Выбора у нас не было, пришлось согласиться. Хотя в принципе наша правота подтверждается жизнью в девяноста девяти случаях из ста. Но, откровенно говоря, должен признать, что в сложившейся ситуации без такого завещания исполнить ее волю было бы невозможно. Не оставь она такого распоряжения, после ее смерти все состояние перешло бы к дочери, и если бы та пережила мать хоть на пять минут, то вся собственность — не будь завещания, а в данном случае его было практически невозможно составить — досталась бы наследникам по закону. В этом случае лорд Годалминг, хотя он и был близким другом семьи, не имел бы никаких имущественных прав. А родственники, даже самые дальние, едва ли из сентиментальных соображений отказались бы от своих прав в пользу постороннего человека. Уверяю вас, джентльмены, я рад такому результату, очень рад.
Конечно, стряпчий был неплохой человек, но речь все же шла о большой трагедии, и его радость по поводу частного дела, в котором он профессионально заинтересован, — наглядный пример ограниченной способности людей к пониманию и сочувствию.
Мистер Маркенд пробыл недолго и сказал, что зайдет попозже — поговорить с лордом Годалмингом. Приход стряпчего немного отвлек и успокоил нас — по крайней мере, мы могли не бояться критики в свой адрес в связи с нашими распоряжениями в эти дни.
Артур должен был приехать к пяти часам. Перед этим мы зашли в спальню, ставшую настоящей усыпальницей, — теперь в ней лежали мать и дочь. Похоронных дел мастер продемонстрировал все свое мастерство, и траурная атмосфера тягостно подействовала на наше настроение. Однако Ван Хелсинг распорядился восстановить все, как было накануне, объяснив, что лорду Годалмингу, который вот-вот появится, будет легче увидеть сначала только свою невесту. Мастер сильно огорчился из-за своей недогадливости и быстро исправил положение, так что к приезду Артура было сделано все, что хоть как-то могло пощадить его чувства.
Бедный Артур! Он был разбит и пребывал в отчаянии. Тяжкие переживания сказались даже на его мужественной внешности. Он был, я знал, искренне привязан к отцу. И эта утрата — большой удар для него, да еще при таком стечении обстоятельств! Со мной он был, как всегда, сердечен, с Ван Хелсингом — очень любезен. Но я почувствовал в нем какую-то скованность, профессор тоже заметил это и знаком дал мне понять, чтобы я проводил Артура наверх.
У дверей спальни я остановился, думая, что ему хочется побыть с Люси наедине, но он, взяв меня под руку, завел в комнату и сдавленным голосом сказал:
— Ты тоже любил ее, старина. Она мне все рассказала, говорила, что у нее нет друга лучше, чем ты. Не знаю, как мне благодарить тебя за все, что ты сделал для нее. Я еще не могу…
Тут силы изменили ему, он обнял меня, прильнул и заплакал:
— О Джек, Джек! Как мне жить дальше! Я внезапно потерял все, что мне было дорого, и в целом мире не осталось ничего, ради чего мне стоило бы жить!
Я утешал его как мог. В таких случаях не нужно много слов. Пожать руку, обнять за плечи, вместе поплакать — вот знаки сочувствия, дорогие мужскому сердцу. Я тихо стоял и ждал, пока он успокоится, а потом мягко сказал:
— Пойдем посмотрим на нее.
Мы подошли к кровати, я откинул покрывало с ее лица. Господи! Как она была хороша! Казалось, с каждым часом красота ее расцветала. Это изумило и напугало меня. Артур же дрожал, как в лихорадке; в конце концов сомнение вкралось ему в душу. После долгого молчания он тихо прошептал:
— Джек, она действительно умерла?
Я с грустью сказал ему, что это так; нужно было немедленно рассеять это ужасное сомнение, мне пришлось объяснить ему, что довольно часто у покойных черты лица смягчаются и даже восстанавливается их былая красота, особенно если смерти предшествовала мучительная или продолжительная болезнь. Мне показалось, что я убедил его. Артур опустился на колени и долго всматривался в лицо Люси, потом отвернулся. Я напомнил ему, что надо прощаться, — начинаются приготовления к похоронам. Он поцеловал ее руку, затем, наклонившись, коснулся губами холодного лба. Уходя, обернулся и вновь посмотрел на свою невесту долгим любящим взглядом.
Оставив Артура в гостиной, я сообщил Ван Хелсингу, что мой бедный друг простился с Люси. Профессор прошел на кухню, где ожидали работники бюро, и распорядился завинтить крышку гроба и начать приготовления к похоронам. Когда он вернулся, я пересказал ему, о чем спрашивал меня Артур, И он ответил:
— Это меня не удивляет. Я сам только что на миг усомнился в ее смерти.
Мы обедали все вместе, и я видел, что бедняга Арт старается держаться изо всех сил. Ван Хелсинг все время молчал и заговорил, лишь когда мы закурили сигары.