Я сел рядом с ней, и немного погодя она тревожно шевельнулась во сне. В тот же миг послышался какой-то глухой звук — то ли хлопанье, то ли постукивание в стекло. Я тихо подошел к окну и заглянул за штору. Было полнолуние, и я увидел, что шум исходит от большой летучей мыши, которая кружилась у самого окна, ударяясь о него крыльями, видимо привлеченная тусклым светом из комнаты. Вернувшись на свое место, я обнаружил, что Люси немного подвинулась и сорвала с шеи венок. Я, как смог, приладил его обратно и продолжил наблюдать за нею.
Вскоре она проснулась, я дал ей поесть, как велел Ван Хелсинг. Люси ела мало и неохотно. Казалось, в ней уже не шла бессознательная борьба за жизнь, до сих пор столь характерная для хода ее болезни. Меня удивило, что, едва придя в себя, она лихорадочно прижала к себе цветы чеснока. Это было тем более странно, что всякий раз, впадая в состояние, напоминающее летаргический сон, она начинала вдруг задыхаться и сбрасывала их с себя. Просыпаясь же, вновь прижимала к себе. Похоже, это было не случайно, потому что в течение нескольких часов такое повторялось неоднократно.
В шесть утра Ван Хелсинг сменил меня. Артур заснул, и профессор, пожалев его, не стал будить. И вдруг, взглянув на Люси, он судорожно вздохнул и прошептал:
— Откройте шторы, мне нужен свет!
Потом он наклонился, почти прикоснувшись лицом к лицу больной, и внимательно осмотрел ее, а когда снял цветы и шелковый платок с шеи, отпрянул и еле слышно, как будто что-то сдавило ему горло, произнес:
— Mein Gott[60]!
Я наклонился, взглянул и внезапно ощутил озноб. Ранки на горле исчезли.
Целых пять минут Ван Хелсинг напряженно всматривался в лицо девушки. Потом повернулся ко мне и негромко сказал:
— Она умирает. Скоро все закончится. Но помяни мое слово, очень важно, умрет она в сознании или во сне. Разбуди этого несчастного мальчика, пусть придет проститься с нею; он доверяет нам, а мы ему это обещали.
Я пошел в гостиную и разбудил Артура. В первую минуту он не мог сообразить, что к чему, но, увидев солнечный свет, проникающий сквозь щели ставен, испугался, что проспал. Я успокоил его, сказав, что Люси еще не просыпалась, и осторожно намекнул, что, возможно, близок конец. Артур закрыл лицо руками, опустился на колени и несколько минут молился; плечи его вздрагивали от горя.
Я положил руку ему на плечо, помог подняться и сказал:
— Пойдем, старина, собери все свое мужество: так ей будет лучше и легче.
Когда мы пришли в комнату Люси, я заметил, что Ван Хелсинг со свойственной ему предусмотрительностью навел там порядок, чтобы все выглядело не так мрачно. Он причесал Люси — ее волосы лежали на подушке светлыми волнами. Как только мы вошли, девушка открыла глаза и, взглянув в нашу сторону, прошептала:
— Артур, любовь моя! Я так рада, что ты пришел!
Он нагнулся, чтобы поцеловать ее, но Ван Хелсинг резким жестом остановил его и шепнул на ухо:
— Нет, не теперь! Возьмите ее за руку, это больше успокоит ее.
Артур, взяв Люси за руку, встал перед ней на колени. Она ласково посмотрела на него своими чудесными, добрыми, ангельскими глазами. Потом медленно закрыла их и задремала. Ее грудь, казалось, поднималась и опускалась спокойно, но дышала она прерывисто, как утомленное дитя.
И вдруг в ней произошла резкая перемена, которую я уже наблюдал ночью: дыхание стало затрудненным, рот приоткрылся, обнажились бледные десны, отошедшие от зубов, показавшихся мне необычайно длинными и острыми. В полусне, бессознательно, Люси открыла глаза, ставшие теперь тусклыми и жестокими, и сказала необычным для себя вкрадчивым, сладострастным тоном:
— Артур! Любовь моя, я так рада, что ты пришел! Поцелуй меня!
Молодой человек сразу же наклонился к ней, чтобы поцеловать, но тут Ван Хелсинг, пораженный, как и я, ее голосом, бросился к нему, схватил за шиворот обеими руками и с неожиданной для него силой неистово отбросил едва ли не в другой конец комнаты.
— Ради вашей жизни, — воскликнул Ван Хелсинг, — ради спасения вашей и ее души — не трогайте ее!
Профессор стоял между ними, как затравленный лев. Артур настолько опешил, что в первую минуту не знал, как реагировать, но взял себя в руки, не дав волю гневу, и застыл на месте.
Мы с Ван Хелсингом не сводили глаз с Люси: судорога ярости, как тень, мелькнула на ее лице, острые зубы щелкнули от досады. Потом глаза ее закрылись, и она тяжело задышала.
Однако вскоре она снова открыла глаза, и взгляд ее излучал, как обычно, нежность. Ослабевшей бледной рукой она взяла большую загорелую руку Bан Хелсинга и, притянув к себе, поцеловала.
— Мой верный друг! — слабым голосом, но с невыразимым чувством произнесла она. — Верный друг нас обоих! Молю вас, берегите его и дайте мне надежду на покой!
— Клянусь вам! — взволнованно воскликнул профессор и, встав на колени подле нее, поднял в клятвенном жесте руку. Потом повернулся к Артуру и сказал: — Подойдите, друг мой. Возьмите ее за руку и поцелуйте в лоб, но только один раз.
Глаза Люси и Артура встретились — так они попрощались.