— Лорд… — начал было он.
Но Артур перебил его:
— Нет, нет, ради бога, только не это! По крайней мере, не теперь. Простите, сэр, не хочу вас обидеть, но мне бы не хотелось сейчас слышать этот титул — моя рана слишком свежа.
— Я назвал вас так, — мягко пояснил профессор, — лишь потому, что не знаю, как к вам обращаться. Не могу называть вас «мистер», ведь я полюбил вас — да, мой милый мальчик, я полюбил вас как… как Артура.
Молодой человек горячо пожал руку старика.
— Называйте меня как хотите. Надеюсь, за мной навсегда сохранится титул вашего друга. И позвольте мне — я просто не нахожу слов — поблагодарить вас за доброе отношение к моей бедной Люси. — Артур сделал паузу и продолжил: — Знаю, она очень ценила вас. И прошу простить меня, если я был резок с вами или как-то проявил недовольство — помните, в тот день?
Профессор кивнул и ответил очень сердечно:
— Знаю, как трудно вам было тогда понять меня. Чтобы признать необходимость столь сурового поведения, нужно понять причины. Допускаю, что вы и теперь не вполне мне доверяете, поскольку по-прежнему не понимаете, в чем дело. Но возможно, возникнут и другие ситуации, когда мне потребуется ваше доверие, а вы при всем желании не сможете — да и не должны будете — пока понять смысл моих действий. Однако придет время — вы всё поймете и станете полностью доверять мне, тьма отступит, и в солнечных лучах все тайное станет явным. И тогда вы будете благодарить меня за себя, за других и за ту, чей покой я поклялся оградить.
— Конечно, конечно, сэр, — горячо заговорил Артур, — я во всем доверяю вам. Я знаю: вы человек благородной души, вы друг Джека, вы были и ее другом. Делайте все, что считаете нужным.
Профессор смущенно откашлялся и наконец заговорил:
— Могу ли я попросить вас кое о чем?
— Конечно.
— Вы знаете, что миссис Вестенра оставила вам все свое состояние?
— О господи! Понятия не имел!
— Теперь все принадлежит вам, и вы вправе располагать всем по своему усмотрению. Я хочу, чтобы вы позволили мне ознакомиться с письмами и бумагами мисс Люси. Поверьте, это не праздное любопытство. У меня есть для этого серьезные основания, которые она несомненно одобрила бы. Вот эти бумаги. Я взял их до того, как мне стало известно о ваших правах, — мне не хотелось, чтобы чужая рука коснулась их и чужой взгляд проник в ее душу. Если вы не против, я оставлю эти бумаги у себя. Даже вам я пока не хотел бы их показывать, но можете не сомневаться: у меня они будут в полной сохранности. Не пропадет ни единое слово. В свое время я верну их вам. Понимаю, что прошу очень многого, но вы ведь не откажете… ради Люси?
Артур ответил со столь свойственной ему сердечностью:
— Доктор Ван Хелсинг, делайте все, что считаете необходимым. Я чувствую, что Люси одобрила бы мое решение. И не буду беспокоить вас вопросами, пока не настанет время.
Профессор встал и сказал очень серьезно:
— Вы поступаете правильно, нас ждет еще много страданий, и не только страданий, и страдания эти продлятся долго. Всем нам, и в первую очередь вам, мой милый мальчик, предстоит вкусить много горечи, прежде чем мы вновь ощутим радость жизни. Но не стоит падать духом, надо исполнять свой долг, и тогда все будет хорошо!
Эту ночь я спал на кушетке в комнате Артура. Ван Хелсинг вообще не ложился. Он ходил взад-вперед, точно охранял дом, и внимательно следил за комнатой, где в гробу лежала Люси, осыпанная белыми цветами чеснока, тяжелый и резкий запах которого смешивался в ночном воздухе с ароматом лилий и роз.
Джонатан спит. Кажется, только вчера я сделала последнюю запись в дневнике. А уже столь многое отделяет меня от жизни в Уитби, когда Джонатан был далеко и не подавал никаких вестей. Теперь я замужем за ним, он — стряпчий, богат, совладелец, а затем и владелец фирмы; мистер Хокинс умер и похоронен, а у Джонатана снова приступ, опасный для его здоровья. Когда-нибудь, возможно, он станет расспрашивать меня об этом. Все проходит. Да, я, конечно, немного подзабыла стенографию — вот что делает с нами неожиданное богатство, — так что не мешало бы слегка освежить забытые навыки.
Похороны были очень скромные, но торжественные. За гробом шли только мы, несколько слуг, пара старых друзей мистера Хокинса, приехавших из Эксетера, лондонский агент фирмы и еще один джентльмен, представитель сэра Джона Пакстона, президента Юридического общества. Мы с Джонатаном стояли, держась за руки, и ощущали, что потеряли нашего самого дорогого, самого близкого друга.
Потом мы вернулись в город, доехав омнибусом до Гайд-парка. Джонатан решил, что мне будет интересно прогуляться по Роу[65]: мы посидели там, народу было мало, от пустовавших кресел веяло грустью. Они напомнили нам о пустом кресле у нас дома. Мы встали и решили пройтись по Пикадилли.