— Прошу тебя, раздобудь завтра к вечеру набор инструментов для вскрытия.
— Хотите сделать аутопсию?
— И да и нет. Необходимо сделать операцию, но не ту, что ты думаешь. Тебе скажу, но больше никому ни слова. Хочу отрезать ей голову и удалить сердце. Ай-ай-aй, хирург, а так шокирован! И это ты, недрогнувшей рукой спасавший жизни и делавший операции, от которых другие хирурги отказывались. Конечно, мой милый друг Джон, я не должен забывать, что ты любил ее. Но я и не забываю. Операцию я беру на себя, ты будешь только ассистировать мне. Я бы сделал это сегодня, но из-за Артура придется отложить. Он освободится лишь завтра, после похорон отца, и, конечно, захочет еще раз взглянуть на нее — на то, что осталось от нее. Потом ее положат в гроб, и мы, когда все лягут спать, откроем его, проведем операцию и все вернем на место, чтобы, кроме нас, никто ничего не знал.
— Но зачем это? Девушка умерла. К чему без нужды терзать ее бедное тело? Ведь никакой пользы ни ей, ни нам, ни науке, ни человечеству вскрытие не принесет! И без того все это так ужасно!
Профессор положил мне руку на плечо и сказал очень ласково:
— Друг Джон, мне очень жаль твое бедное, обливающееся кровью сердце, я еще больше люблю тебя за то, что ты способен так глубоко переживать. Если бы это было в моих силах, я бы взял на себя всю тяжесть с твоей души. Однако есть то, чего ты не знаешь, но в свое время узнаешь и тогда поблагодаришь меня за то, что узнал, хотя вряд ли это тебя порадует. Джон, мальчик мой, ты много лет был моим другом, вспомни — делал ли я хоть раз что-нибудь без серьезных на то оснований? Я могу ошибаться — все мы люди! — но я всегда продумываю свои поступки и уверен в необходимости того, что делаю. Не потому ли ты вызвал меня, когда пришла эта беда? Конечно, поэтому! А разве тебя не удивило и даже не возмутило, когда я не позволил Артуру поцеловать возлюбленную и изо всех сил отшвырнул его, хотя она умирала? Разумеется, удивило! Но разве ты не слышал и не видел, как она потом благодарила меня слабым голосом, взглядом прекрасных угасающих глаз, как она целовала мою морщинистую старческую руку и молила о покое? Разумеется, видел! А разве ты не помнишь, как я поклялся ей исполнить ее просьбу и она спокойно закрыла глаза? Разумеется, помнишь! Так вот, у меня есть серьезные основания для того, что я намереваюсь сделать. Ты долгие годы верил мне, но в последние недели происходили такие странные явления, что в душу твою могло закрасться сомнение. Так поверь же мне еще раз, друг Джон. Если же ты больше не доверяешь своему старому профессору, тогда мне придется поделиться с тобой своими соображениями, а это пока преждевременно и не приведет к добру. А если я продолжу работать без друга, без его веры в меня — а я все равно продолжу работать, неважно, верят мне или нет, — то, конечно, мне будет очень тяжело и, что ж тут скажешь, одиноко. Ведь именно теперь я так нуждаюсь в помощи и поддержке!
Немного помолчав, он многозначительно добавил:
— Друг Джон, нам предстоят тяжелые и страшные дни. Так давай же будем верить друг другу, и тогда мы добьемся успеха. Ты веришь мне?
Я пожал ему руку и обещал помочь. Задумавшись, не закрывая дверь своей комнаты, я смотрел, как он прошел к себе и затворил дверь. Вслед за ним одна из служанок — она была спиной ко мне и не видела меня — тихо пробежала по коридору в комнату, где лежала Люси. Это покорило меня. Преданность — редкое явление и невольно трогает, особенно когда проявляется бескорыстно по отношению к тем, кого мы любим. Бедная девушка, преодолев естественный страх смерти, хочет побыть рядом с любимой хозяйкой, чтобы та не чувствовала себя покинутой, пока не обретет вечный покой.
Должно быть, я спал долго и крепко — уже вовсю светило солнце, когда Baн Хелсинг разбудил меня. Подойдя к моей кровати, он сказал:
— Можешь не беспокоиться насчет инструментов: все отменяется.
— Почему? — удивился я, поскольку накануне вечером его решительность произвела на меня глубокое впечатление.
— Потому, — ответил он сурово, — что уже слишком поздно или слишком рано. Взгляни! Ночью его украли. — И показал мне свой золотой крестик.
— Как же его украли, — спросил я удивленно, — если он у вас?
— Я отобрал его у служанки — эта негодная девчонка обобрала и мертвых, и живых. Она, конечно, будет наказана, но не мною, ибо она не ведала, что творит, — думала, совершает лишь кражу. Теперь нам придется подождать.
С этими словами он вышел, задав мне новую загадку, очередную головоломку.
Утро прошло тоскливо, а в полдень пришел стряпчий — мистер Маркенд из компании «Сыновья Холмен, Маркенд и Лиддердейл». Очень приветливый, он одобрил все, что мы сделали, и остальные заботы, вплоть до мелочей, взял на себя. За обедом он рассказал нам, что миссис Вестенра, зная о своей болезни и с некоторых пор ожидая смерти, привела свои дела в полный порядок и все состояние, движимое и недвижимое, завещала Артуру Холмвуду — все, кроме родового имения отца Люси, которое теперь, за отсутствием прямых наследников, перейдет к побочной ветви семьи.