Веки девушки смежились. Ван Хелсинг, внимательно следивший за ней, взял Артура под руку и отвел в сторону.
Дыхание Люси стало вновь прерывистым и вдруг совсем прекратилось.
— Все кончено, — прошептал Ван Хелсинг. — Она умерла.
Я увел Артура в гостиную, где он сел и, закрыв лицо руками, начал так рыдать, что у меня сердце разрывалось на части.
Вернувшись в комнату, я увидел, что Ван Хелсинг внимательно наблюдает за бедной Люси; лицо его стало еще более суровым, чем прежде. С ней произошла перемена: смерть частично вернула ей былую красоту, восстановив плавные линии щек, бровей, даже губы не были уже так бледны. Как будто кровь, в которой уже больше не нуждалось сердце, прилила к лицу, смягчив страшную работу смерти.
— Ну вот, наконец-то бедняжка обрела покой! Все кончено! — вздохнул я, стоя позади Ван Хелсинга.
Он обернулся и сказал необычайно серьезно:
— Нет. Увы, нет! Все еще только начинается!
Я спросил, что он имеет в виду. Но профессор лишь покачал головой и ответил:
— Пока мы ничего не можем сделать. Поживем — увидим.
Похороны назначили на послезавтра. Люси похоронят вместе с матерью. Всеми печальными формальностями занимался я. Похоронные агенты были расторопны, обходительны, обладали благословенным даром сочувствия, как и их любезный хозяин. Даже женщина, обряжавшая усопших, профессионально-доверительно и дружелюбно поделилась со мной, выйдя из покойницкой:
— Какая у вас красивая покойница, сэр! Это просто честь для меня позаботиться о ней. И уж конечно, ее похороны повысят престиж нашего заведения!
Я заметил, что Ван Хелсинг никуда не отлучался, возможно, из-за неразберихи, царившей в доме. Никто из родственников не присутствовал. Артур должен приехать только завтра, после похорон отца, а нам так и не удалось уведомить никого из тех, кого следовало поставить в известность. Поэтому нам с Ван Хелсингом пришлось самим разбирать письма и документы. Профессор непременно хотел просмотреть личные бумаги Люси. Опасаясь, как бы нам по неведению не нарушить какие-нибудь законы, — ведь Ван Хелсинг был иностранец и не разбирался в тонкостях английского права, — я спросил его, почему он так на этом настаивает.
— В общем-то, твои опасения небезосновательны, — ответил профессор, — но не забывай, я не только врач, но и юрист. И тут как раз лучше обойтись без вмешательства законников. Ты же это понимал, когда постарался обойтись без коронера[62]. Мне же нужно избежать большего — возможно, в архиве найдутся еще такие бумаги, как эта. — И он вытащил из бумажника листки, которые Люси хранила за пазухой и разорвала во сне. — Если найдешь адрес поверенного покойной миссис Вестенра, опечатай все ее бумаги и сегодня же напиши ему. А я за ночь обследую эту комнату и прежнюю спальню Люси — ее тайные записи не должны попасть в чужие руки.
Я взялся за дело, через полчаса нашел адрес поверенного миссис Вестенра и написал ему. Ее бумаги были в порядке, даже оставлены четкие указания, где ее похоронить. Едва я запечатал письмо, как в комнату, к моему удивлению, вошел Bан Хелсинг.
— Не могу ли я помочь тебе, Джон? Я освободился и теперь к твоим услугам.
— Вы нашли, что искали?
— Я не искал ничего конкретного, лишь надеялся найти и нашел несколько писем, записок и недавно начатый дневник. Вот они, и пока мы о них никому не скажем. Завтра вечером я увижу нашего беднягу Артура и с его разрешения изучу некоторые из них.
Когда мы покончили с неотложными делами, профессор сказал:
— А теперь, друг Джон, нам обоим необходимо выспаться. Завтра много хлопот, а сегодня — увы! — мы уже не нужны.
Перед сном мы еще раз зашли к нашей несчастной милой Люси. Похоронное бюро хорошо потрудилось: комната превратилась в chapelle ardente[63]. Все утопало в прекрасных белых цветах, и смерть не производила отталкивающего впечатления. Белоснежный саван укрывал лицо усопшей. Профессор наклонился и осторожно приподнял его. Высокие восковые свечи светили достаточно ярко, и мы оба были поражены. Вся прежняя прелесть девушки вернулась к ней — такое впечатление, будто «губительные пальцы смерти»[64], вместо того чтобы разрушить, за прошедшие часы восстановили всю ее живую красоту; мне даже стало казаться, что Люси не умерла, а лишь спит.
Профессор был очень серьезен, даже суров. Конечно, он не любил ее так, как я, и в глазах его не было слез.
— Побудь здесь, я сейчас вернусь, — сказал он и вышел.
Вскоре он вернулся с охапкой белых цветов чеснока из недавно доставленного почтой ящика, стоявшего нераспакованным в передней, и рассыпал их среди других цветов на кровати, а затем и вокруг нее. Потом, сняв с себя маленький золотой крестик, положил его на губы покойной, снова прикрыл ее саваном. И мы вышли.
Я раздевался у себя в комнате, когда раздался стук в дверь, — вошел Baн Хелсинг и с порога заявил: