Был и ушел. Какая необычная встреча, у меня голова идет кру́гом! Я как во сне. Реально ли все это… или хотя бы часть? Если бы прежде я не прочитала дневник Джонатана, то ни за что бы не поверила, что такое возможно. Бедный, бедный мой милый Джонатан! Сколько он пережил! Господь всемогущий, пожалуйста, огради его впредь от таких страданий! Постараюсь и я уберечь его. Впрочем, если его преследуют сомнения и он наконец узнает, что глаза и уши его не обманывали, что все это правда, может быть, ему станет легче, несмотря на весь ужас произошедшего и его последствия. Вполне вероятно, именно сомнения не дают ему покоя, и, если они отпадут — неважно, что окажется истиной, сон или явь, — он немного успокоится и ему будет легче справиться с пережитым.
Я догадывалась, что доктор Baн Хелсинг, должно быть, очень хороший и умный человек, раз он друг Артура и доктора Сьюарда и они пригласили его из само́й Голландии для лечения Люси. А теперь я и сама убедилась, что он действительно хороший, добрый и благородный. Завтра он придет снова — посоветуюсь с ним насчет Джонатана; бог даст, и все эти тревоги и невзгоды наконец уйдут. Когда-то я думала, что буду вести дневник, следуя правилам интервью. Друг Джонатана из «Эксетер ньюз» говорил ему, что для интервью главное — память, нужно уметь точно воспроизвести почти каждое слово, даже если потом и придется текст слегка отредактировать. По-моему, наш разговор с профессором можно оформить как замечательное интервью, попытаюсь зафиксировать наш диалог verbatim[69].
В половине третьего раздался стук в дверь. В ожидании я собралась с силами à deux mains[70]. Через пару минут Мэри доложила:
— Доктор Ван Хелсинг.
Когда он вошел, я встала и поздоровалась с ним. Это был мужчина среднего роста, крепкого телосложения, широкоплечий, с хорошей осанкой. Своей манерой держаться он производит впечатление человека умного, властного, волевого. Голова аристократичная, крупная, четких пропорций. Лицо чисто выбритое, с массивным квадратным подбородком, большим, решительным, подвижным ртом, довольно крупным прямым носом, но с тонкими, деликатными ноздрями, которые расширяются, тогда как высоко расположенные густые брови постепенно сужаются, губы сжаты. Лоб широкий, красивый и покатый, а над ним — две шишки, или два бугра. Рыжеватые волосы зачесаны назад, но ниспадать на лоб они и не могли бы из-за его формы. Широко поставленные большие синие глаза очень выразительны, и взгляд то ласков, то строг.
— Миссис Гаркер, не так ли?
Я кивнула.
— Бывшая мисс Мина Меррей?
Я снова кивнула.
— Я пришел к Мине Меррей как к подруге бедной милой девушки, Люси Вестенра. Собственно я здесь из-за нее, мадам Мина.
— Сэр, — сказала я, — для меня нет лучшей рекомендации, чем то, что вы были другом Люси и помогали ей. — И протянула ему руку.
Профессор пожал ее и очень мягко ответил:
— О мадам Мина, я не сомневался, что у этой бедной милой девушки замечательная подруга, но реальность превосходит мои ожидания… — И он учтиво поклонился.
Я спросила, чем обязана его интересу к моей персоне, и профессор сразу перешел к делу:
— Я прочел ваши письма к мисс Люси — простите меня за это, — и мне захотелось кое-что уточнить, но спросить было не у кого. Знаю, вы отдыхали с нею в Уитби. Она время от времени вела дневник — не удивляйтесь, мадам Мина. После вашего отъезда она начала делать записи, последовав вашему примеру. Среди прочего она упоминает о своей лунатической прогулке и о том, как вы спасли ее. Я был потрясен и теперь прошу вас не отказать мне в любезности и поведать о том, что вы помните.
— Думаю, доктор Ван Хелсинг, я смогу рассказать вам все.
— Ах, неужели! Стало быть, у вас хорошая память на факты и события? Это не так часто встречается среди молодых дам.
— Нет, доктор, просто я все записала тогда и могу показать вам, если хотите.
— О мадам Мина, буду очень признателен. Вы окажете мне большую услугу.
Я не устояла перед соблазном слегка озадачить его — это, наверное, чисто женское свойство; возможно, всему виной вкус того запретного райского яблока, который до сих пор помнит каждая женщина, — и подала ему стенографический дневник.
Он благодарно поклонился.
— Вы позволите мне прочесть его?
— Если желаете, — ответила я притворно застенчиво.
Профессор открыл дневник — и на мгновение лицо его изменилось. Он встал и вновь поклонился.
— О, какая вы умница! Я знал, что мистер Джонатан — весьма одаренный человек; оказывается, у его жены те же достоинства. Но не будете ли вы так любезны помочь мне расшифровать его? Увы, я не владею стенографией.
Тут я поняла, что на этом вся моя шутка исчерпана; мне стало неловко, я достала из рабочей корзинки напечатанный на машинке экземпляр и протянула Ван Хелсингу.
— Простите, — сказала я, — неудачная шутка, но, конечно, я подумала о том, что вам, может быть, захочется расспросить о бедной Люси, а времени у вас мало, — вот я и напечатала все на машинке.
Он взял у меня листки, и глаза его просветлели.
— Как любезно с вашей стороны, — сказал он. — Не позволите ли прочесть его сразу? У меня могут возникнуть вопросы.