— Конечно, пожалуйста, а я пока распоряжусь насчет ланча, за которым вы сможете задать мне вопросы.
Ван Хелсинг поклонился и, устроившись в кресле спиной к свету, углубился в чтение. Я же вышла под тем предлогом, что должна распорядиться по поводу ланча, но главным образом для того, чтобы не мешать ему. Когда я вернулась, он нервно ходил взад и вперед по комнате, лицо у него пылало от волнения. Бросившись ко мне, он взял меня за руки.
— О мадам Мина, если б вы знали, чем я вам обязан! Эти записки как луч солнца. Они открыли мне глаза. Я ошеломлен, я ослеплен — столько света, хотя всякий раз за солнцем скрываются тучи! Но вы, конечно, пока не понимаете, о чем я говорю; пока это непросто понять. Ах, как я благодарен вам, какая же вы умница! Мадам, — сказал он очень серьезно, — если когда-нибудь Абрахам Ван Хелсинг сможет быть чем-то полезен вам или членам вашей семьи, надеюсь, вы дадите мне знать. Сочту за честь и удовольствие помочь вам как друг. И как друг сделаю для вас и ваших близких все, что позволят мои знания и опыт, все, что в моих силах. Есть люди с темной душой и светлой; вы излучаете свет. И вас ожидает солнечная и благополучная жизнь, а ваш муж будет счастлив благодаря вам.
— Но, профессор, вы переоцениваете меня — вы же меня совсем не знаете.
— Не знаю вас? Я, старец, всю жизнь изучавший людей; я, исследовавший человеческий мозг человека в его разных проявлениях?! Я прочитал ваш дневник, который вы любезно перепечатали для меня, — каждая строка в нем дышит истиной. Я прочитал ваше милое письмо к бедной Люси о вашем замужестве и надеждах — и я не знаю вас?! О мадам Мина, то, что рассказывают достойные женщины о своей жизни, о каждом их дне, часе, минуте, позволено читать и ангелам. А у нас, мужчин, которые хотят об этом знать, глаза ангелов. Вы благородны, как и ваш муж: вы доверяете людям, а люди низкие подозрительны. Расскажите же мне о своем муже. Он уже окончательно поправился? Лихорадка прошла бесследно, он снова здоров и полон сил?
Тут я воспользовалась возможностью поговорить о Джонатане.
— Он почти совсем выздоровел, но смерть мистера Хокинса выбила его из колеи…
Ван Хелсинг перебил меня:
— О да, знаю, знаю. Читал ваши последние письма.
— Думаю, эта утрата сильно расстроила его, потому что, когда в прошлый четверг мы были в Лондоне, у него снова случился срыв.
— «Срыв»? Так скоро после лихорадки! Это может иметь тяжкие последствия. А что за срыв?
— Ему показалось, что он видел кого-то, кто напомнил ему о чем-то ужасном: о том, что, собственно, и привело к болезни.
И тут я не выдержала. Все разом нахлынуло на меня: и жалость к Джонатану, и пережитый им кошмар, и жуткая тайна его дневника, и страх, не покидавший меня с тех пор. Меня охватило смятение, и, наверное, случилась настоящая истерика — я бросилась на колени и, протянув руки, умоляла вылечить моего мужа. Доктор Ван Хелсинг взял меня за руки и, усадив на диван, сел рядом, а потом сказал с безграничной сердечностью:
— Моя жизнь — пустыня, я одинок. И всегда так много работал, что времени для дружбы оставалось мало. Но с тех пор как мой друг Джон Сьюард вызвал меня сюда, я узнал столько хороших людей, видел столько благородства, что теперь пуще прежнего ощущаю свое стариковское одиночество. Уверяю вас в своей бесконечной преданности — вы вселили в меня надежду, — и тут дело не лично во мне, а в том, что все-таки остались женщины, благодаря которым жизнь становится счастливой, и сама их жизнь может послужить достойным образцом для детей. Я рад, очень рад, что могу быть полезным вам; ваш муж болен, но его болезнь в моей компетенции. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы он выздоровел, обрел душевное равновесие, а вы были счастливы. А теперь вам нужно подкрепиться. Вы переволновались и, возможно, излишне тревожитесь. Вашему Джонатану не понравится, что вы так бледны. А все, что ему не нравится в тех, кого он любит, ему не на пользу. Поэтому ради него вам нужно поесть и улыбнуться. Теперь, когда вы рассказали мне все о Люси, мы больше не будем говорить о ней, чтобы не расстраиваться. Я переночую в Эксетере — хочу обдумать то, что вы сообщили, а затем, если позволите, задать вам несколько вопросов. Кстати, вы еще должны рассказать мне о болезни вашего Джонатана, но не сейчас. Теперь вам надо поесть, а потом вы всё мне расскажете.
Когда после ланча мы вернулись в гостиную, Ван Хелсинг кивнул мне:
— А теперь расскажите мне всё о нем.
И тут мне стало страшно: а вдруг этот серьезный ученый решит, что я полная дурочка, а Джонатан — сумасшедший, ведь у него такой сумбурный дневник. Я было заколебалась, но, подумав о доброте Ван Хелсинга и обещании помочь, все-таки решила довериться.
— Доктор Ван Хелсинг, — начала я, — мой рассказ будет столь необычным, что прошу вас не смеяться надо мной или моим мужем. Со вчерашнего дня я и сама охвачена какой-то лихорадкой — меня терзают сомнения; пожалуйста, будьте снисходительны и не считайте меня наивной простушкой из-за того, что я хоть в какой-то мере поверила в реальность столь невероятных событий.