— Своим вчерашним письмом Мине. Меня мучили сомнения, все казалось нереальным, я не знал, чему верить, не верил даже собственным чувствам и был растерян. В результате мне не оставалось ничего другого, как идти проторенной дорогой — просто делать свою работу, но это меня не удовлетворяло, я потерял себя. Доктор Ван Хелсинг, вы не представляете себе, что это значит — сомневаться во всем, даже в самом себе. Нет, судя по тому, как вы нахмурили брови, вы не можете себе этого представить…
Явно польщенный, Ван Хелсинг рассмеялся:
— Значит, вы — физиономист. Здесь я каждый час открываю для себя что-то новенькое. С большим удовольствием позавтракаю у вас. О сэр, извините меня, старика, но должен вам сказать: вы счастливый человек, вам очень повезло с женой.
Похвалы Мине я мог бы слушать целый день, поэтому просто кивнул головой, не желая перебивать.
— Такие женщины сотворены рукой Самого Господа, чтобы показать людям: рай действительно существует и путь туда никому не заказан, а свет его проникает и сюда, на землю. Она такая искренняя, милая, благородная, заботливая, а это, позвольте вам заметить, в наш эгоистический и скептический век большая редкость. Я читал ее письма к бедной мисс Люси, там говорится и о вас, так что я и раньше был о вас наслышан, но по-настоящему узнал вас лишь вчера. Позвольте вашу руку, и будем отныне друзьями.
Мы пожали друг другу руки. Он был так серьезен и сердечен, что тронул меня до глубины души.
— А теперь, — сказал профессор, — могу ли я попросить вас о помощи? Мне предстоит решить сложную задачу, и для начала нужно кое-что выяснить. В этом вы мне можете помочь. Не могли бы вы рассказать, что предшествовало вашей поездке в Трансильванию? Позднее мне может понадобиться ваша помощь и другого характера, но пока достаточно этого.
— Скажите, сэр, — спросил я, — ваши намерения имеют какое-то отношение к графу?
— Имеют, — ответил он многозначительно.
— Тогда я к вашим услугам всей душой и телом. У меня есть кое-какие бумаги, но если вы едете поездом в 10:30, то не успеете прочесть их здесь; пожалуйста, возьмите их с собой и прочитайте в дороге.
После завтрака я проводил его на вокзал. Прощаясь, доктор Ван Хелсинг спросил:
— А смогли бы вы с женой приехать в Лондон, если я вас попрошу?
— Конечно, мы приедем когда угодно.
Я купил ему местные утренние и вчерашние лондонские газеты. Пока мы переговаривались через окно вагона, ожидая отправления, он небрежно перелистывал их. Вдруг что-то привлекло его внимание в «Вестминстер газетт» — я узнал ее по цвету бумаги. Ван Хелсинг побледнел. Внимательно что-то прочитав, он тихо простонал:
— Mein Gott! Mein Gott! Неужели так скоро?!
Кажется, в эту минуту он забыл обо мне. Тут раздался свисток, поезд тронулся. Это заставило его опомниться, он высунулся из окна, помахал мне рукой и крикнул:
— Мое почтение мадам Мине. Напишу при первой же возможности.
Поистине, ничему нет конца в этом мире. Не прошло и недели, как я сказал себе: «Finis» — и вот вновь начинаю или, точнее, продолжаю свои записи. До этого дня у меня не было необходимости возвращаться к ним. Ренфилд стал вполне вменяемым, как и прежде. Покончил с мухами, занялся пауками и не доставлял мне никаких хлопот. Я получил письмо от Артура, написанное в воскресенье; судя по всему, он держится молодцом. Ему очень помогает в этом Куинси Моррис — вот уж у кого энергия бьет ключом. В конце оказалась краткая приписка от Куинси о том, что Артур приходит в себя. В общем за них я спокоен. Сам я с прежним энтузиазмом вернулся к работе, так что, пожалуй, рана, нанесенная мне судьбой бедной Люси, начала затягиваться. Но только что эта рана вновь открылась. И лишь Господь знает, чем все это кончится. Мне кажется, знает и Ван Хелсинг, но приоткрывает он завесу лишь время от времени, словно подстегивает мое любопытство.
Вчера профессор ездил в Эксетер и ночевал там, а сегодня в половине шестого ворвался ко мне со вчерашним выпуском «Вестминстер газетт».
— Что скажешь? — спросил он, скрестив руки на груди.
Я просмотрел газету, но не понял, что он имеет в виду. Тогда Ван Хелсинг ткнул в статью о детях, которых заманивали в лес в Хэмпстеде. Это мне ни о чем не говорило, пока я не дошел до того места, где описывались крохотные ранки у них на шее. Так вот оно в чем дело! Я взглянул на профессора.
— Ну что? — спросил он.
— Ранки, как у бедной Люси.
— И что ты об этом скажешь?
— Видимо, причина одна. Что повредило ей, то и им.
Я не совсем понял его ответ.
— В целом ты прав, но в данном случае все обстоит иначе.
— Что это значит, профессор? — Сначала я почти не придал значения его серьезности — четыре дня отдыха от острой, мучительной тревоги вернули мне бодрость духа и настроили на иной лад, но, взглянув на него, я поразился: никогда еще не видел его таким суровым, даже когда мы пребывали в отчаянии из-за Люси. — Объясните мне! — попросил я. — Не рискну ничего предположить. Не знаю, что и думать, мне даже не на чем строить догадки.