Радость просто переполняет меня. Наверное, потому, что миновал период постоянных опасений за Джонатана, не нанесли ли переживания в замке Дракулы и новая встреча с ним непоправимого ущерба здоровью моего мужа. Я видела, как решительно он был настроен, когда уезжал в Уитби, а у меня в душе все замирало от недобрых предчувствий. Однако активная деятельность ему явно на пользу. Он никогда не был таким энергичным, целеустремленным и усердным, как теперь. Милый, славный профессор Ван Хелсинг оказался прав: Джонатан — крепкий орешек, и испытания, которые слабого просто убили бы, делают его лишь более стойким. Он вернулся полный жизни, надежды и решимости; к вечеру мы привели бумаги в порядок. Я очень волнуюсь. Наверное, любое живое существо, на которое бы так охотились, как на графа, вызвало бы сочувствие. Но то-то и оно, что это не человек и даже не зверь. Достаточно почитать дневник доктора Сьюарда о смерти бедняжки Люси и последующих событиях, чтобы в душе сразу иссякли все источники жалости.
Лорд Годалминг и мистер Моррис приехали раньше, чем мы ожидали. Доктор Сьюард и Джонатан ушли по делам, так что встретила их я. Для меня эта встреча была мучительной, ибо напомнила о совсем недавних надеждах Люси. Прошло всего несколько месяцев… Конечно, она говорила им обо мне; оказалось, доктор Ван Хелсинг также «пел мне дифирамбы», как выразился мистер Моррис. Бедняги, никто из них не догадывается, что мне все известно о предложениях, которые они делали Люси.
Они чувствовали себя неловко, не зная, насколько я посвящена в происходящее и о чем можно со мной говорить, поэтому беседовали на нейтральные темы. Подумав, я решила, что лучше сразу обсудить все, что нам известно на сегодня. Из дневника доктора Сьюарда я узнала, что они присутствовали при смерти Люси — ее настоящей смерти, — поэтому, мне кажется, я не выдам преждевременно никаких тайн, если скажу им, что прочитала все бумаги и дневники, перепечатала их на машинке и мы с мужем только что привели их в порядок, выстроив события в хронологической последовательности. Итак, я вручила каждому из них по экземпляру и предложила тут же, в библиотеке, прочитать.
Лорд Годалминг, полистав свой экземпляр — получилась солидная стопка бумаг, — спросил:
— И все это вы напечатали сами, миссис Гаркер?
А когда я кивнула, продолжил:
— Не совсем понимаю, что вас побудило к этому, но вы такие милые, добрые люди и работали так серьезно и энергично, что мне остается лишь, не задавая лишних вопросов, постараться помочь вам. Я уже получил урок, как следует относиться к фактам, — вполне достаточный для того, чтобы стать человеком смиренным до конца своих дней. Кроме того, я знаю: вы любили мою бедную Люси…
Голос Артура дрогнул; закрыв лицо руками, он отвернулся, не желая, чтоб видели его слезы. Мистер Моррис на мгновение деликатно положил руку ему на плечо, а затем тихо вышел из комнаты. Мне кажется, есть нечто в самой природе женщин, что позволяет мужчинам открывать им душу, делиться чувствами, не испытывая при этом унижения мужского достоинства: оставшись со мной наедине, лорд Годалминг сел на диван и дал волю своему душевному состоянию.
Я села подле него и взяла его за руку. Надеюсь, он не счел это слишком смелым с моей стороны и не сочтет потом. Впрочем, я несправедлива к нему, ведь он — настоящий джентльмен. Видя, что сердце у него просто разрывается на части, я попыталась поддержать его:
— Я любила Люси и понимаю, что́ она значила для вас, а вы — для нее. Мы были с нею как сестры. И теперь, когда ее больше нет с нами, позвольте мне быть вам сестрой и разделить ваше горе. Я знаю, как много несчастий выпало на вашу долю, хотя не могу в полной мере постичь всю их глубину. Если сочувствие и сострадание хоть в какой-то мере могут поддержать вас, позвольте мне ради Люси помочь вам!
Несколько минут бедный Артур просто не мог справиться с собой. Казалось, нашла выход вся боль пережитого им в последнее время. У него началась истерика — в тоске и отчаянии он то простирал руки к небу, то заламывал их. Он метался по комнате, а слезы потоком текли по его щекам. Мне было бесконечно жаль Артура, я обняла его. Он положил мне голову на плечо и плакал, как измученный ребенок, дрожащий от избытка чувств.
Вероятно, в сердце каждой женщины живет материнское чувство, заставляющее нас быть выше предрассудков и мирской суеты. На мгновение мне показалось, что голова этого взрослого, охваченного горем человека — голова ребенка, которую, может быть, когда-нибудь я прижму к себе. Я гладила его волосы так, будто он мой сын. В ту минуту у меня и мысли не было, что это может выглядеть странно.
Вскоре Артур успокоился, попросил извинить его за то, что не сумел сдержать свои эмоции, и сказал, что в минувшие дни и ночи — томительные дни, бессонные ночи — ему не с кем было поделиться своим горем. Не было женщины, которая бы посочувствовала ему и с которой, учитывая чудовищные обстоятельства, сопутствовавшие его горю, он мог бы откровенно поговорить.