Второе — почему я не вернулся в то время, когда… Арина ещё была жива? Потому что это… больно. Я всё сказал, — нахмурился Ратобор, будто стесняясь своих чувств. — Даже клад неоценимой стоимости этого не компенсирует. — Отпил он ещё вина.
— И третье. Почему я не забрал сундук, перепрятанный Калиной в другое место? Хотя у меня уже был смарагд? — приободрившись, продолжил он. — Я, конечно, мог это сделать. Например — с помощью смарагда опять вернуться на поляну в то момент, когда бравые полицейские только брали нас на «кукан». И, прихватив клад, смыться. А ты, дорогая, можешь представить, что было б с Калиной после этого? — спросил он, прямо и почти по-человечески взглянув на девушку колдовскими зелёными глазами. — Калина, конечно, мужлан и грубиян. Но такая безнадёжная и верная любовь, как у него, стоит уважения. Ради Арины он погиб, ради неё столько лет сидел над этим дурацким сундуком, ради неё сражался, чтобы клад отошёл тебе, её дочери. Мог ли я лишить его клада и достойного завершения всех этих самоотверженных поступков? Да и что мне сказала б потом Арина, когда я пришёл бы к ней в мир Теней? Вряд ли похвалила б, — грустно сказал он. — Конечно, я попаду именно туда! Почему-то я думаю, что никакие спонсорские дела здесь не компенсируют всех моих грехов, — вздохнул он. — Они велики!
Как? Неужели Ратобор так любил её мать, что готов пойти за ней даже туда, где нет света?
Арония, не помня себя от потрясения, отпила из фужера глоток Шабли…
И ощутила удивительно нежный и терпкий вкус…
А какой букет! Цветы, фрукты, солнце…
Она будто наяву увидела свою мать Арину — красивую, разодетую в пух и прах, хохоча, пьющую это божественный напиток…
«Зря я его попробовала! — спохватилась девушка. — Теперь ни одно другое вино мне не понравится! Что ж! Значит — буду теперь трезвенницей! — усмехнулась она. — Где ж мне взять потом Шабли 1899 года? Разве только выйдя замуж за этого… непорядочного мага? Да ни за что!»
Этот князь Иглович оказался очень… странным! Смугляку помогает — хоть и не обязан, её оберегает — как может, Калине сочувствует — в ущерб себе. Да и Арину, похоже, он искренне любил. Знала ли её мать об этом? Да и она, выходит, вовсе его не знает…
В итоге, лишь посмотрев на мага, Арония растеряно промолчала.
— Вот и я так думаю, — кивнул тот, хлебнув ещё вина.
— Скажи, Ратобор, а почему родители выгнали тебя из дома? И лишили наследства? — спросила Арония, решив уж всё у него выпытать.
Теперь она немного сомневалась — так ли это было?
— А-а, это Старинушка твоему Михалапу напел? И он не соврал, не сомневайся, — усмехнулся маг. — Всё было так, но по-другому. Не всем ведь княжья «злата носия», то есть, одежда — в кайф. Как ты считаешь?
Арония пожала плечами — не довелось узнать. Пластуном была, князем — нет. Почему ж не в кайф?
И Ратобор ей пояснил:
— Мои родители — прекрасные люди и отличные землевладельцы. Были, — вздохнул он. — В нашем роду — из рода в род, все такие же были. Но я — другой. Всегда знал, что, как старшему сыну, мне предстоит повторить их судьбу. Но это так скучно! Меня манили приключения, драки, дальние страны. Поэтому я ушёл из дома. Из княжьего дворца, пардон. И потом ни разу об этом не пожалел. И я не осуждаю мать и отца за то, что они лишили меня наследства. Его цена была слишком высока — это моя свобода и возможность жить, как мне нравится. Младшие Игловичи — мои братья, вполне соответствовали родительским надеждам. Так что уходил я, не оглядываясь.
