Легенда о винограднике Навота подчеркивает конфликт двух систем ценностей: новой, связанной с монархическими институтами, то есть, по сути, волей царя, и традиционной, построенной на сохранении семейных земельных наделов и всеобщем равенстве. Предложение выкупа за фамильный виноградник было для Навота оскорблением, при этом его отказ оскорбил бы царя; пророк и стоящий за ним Господь выступают здесь защитниками традиционного уклада от царского произвола. Таким образом, эта история не просто рисует случайную картинку из периода ранней монархии, а обобщает ее до символического нарратива, отражающего суть политического противостояния и роль пророческого движения в нем.
Пророк Эли-Яѓу (Илия) возносится на огненной колеснице на глазах у пророка Элиши (Елисея): новоевропейское изображение. Дж. Анжели, ок. 1740–1755 гг.
Другие легенды об Эли-Яѓу и Элише также изображают их «людьми Божьими» — чудотворцами, целителями и даже воскрешателями отдельных мертвых. Встречаются среди этих легенд и довольно мрачные:
Однако самое примечательное в легендах о ранних пророках — это история смерти Эли-Яѓу. Согласно Четвертой книге Царств (2), он не умер, а был заживо «вознесен бурей на небо» в присутствии Элиши:
Остальные ученики не верят, что пророк мог физически вознестись, и отправляются искать его тело по окружающим горам, но безуспешно. Это описание подчеркивает, что перед нами беспрецедентный случай, превосходящий религиозные представления тогдашних израильтян, но тем не менее парадоксальным образом созданный народной традицией и сохраненный книжностью. В этом моменте предания о пророках смыкаются с героической мифологией других народов, однако лишь в качестве исключения: никому, кроме Эли-Яѓу, не удастся достигнуть такой близости к Творцу, чтобы целиком, в теле, выйти за пределы естества (хотя в дальнейшем визионеры и мистики претендовали на аналогичное восхождение духом, а телесное бессмертие было со временем приписано некоторыми традициями Моше и Ханоху).
В своей фольклорной основе рассказ о вознесении Эли-Яѓу может отражать сравнительно архаичные представления о небесной обители божества, куда человек, по крайней мере исключительный, может физически попасть. Однако эта история так же, возможно, противостоит архаической народной религии, поскольку в ней отрицается культ, связанный с могилой пророка, и формируется идеал своего рода «посмертного бессмертия»: даже смерть тела в итоге подвластна Богу и может быть Им отменена — по крайней мере, в одном исключительном случае. Пример Эли-Яѓу повлиял на дальнейшее формирование представлений о посмертном спасении если не всех, то по меньшей мере избранных. Таким образом, он может отражать как следы народных представлений, так и их дальнейшее перепрочтение в рамках строгого монотеизма.
Рассказ о вознесении Эли-Яѓу вывел этого пророка из статуса обычного легендарного героя и со временем превратил его в самостоятельную мифическую фигуру. Хотя буква текста предполагает, что с этого момента «дух» Эли-Яѓу перешел к Элише, а сам вознесшийся пророк навсегда покинул мир — это понятно по скорбному жесту раздирания одежды Элишей, — его телесное вознесение оставляло возможность для веры в его посмертное существование на небе. Поэтому со временем на основе этого рассказа, и даже отчасти вопреки ему, Эли-Яѓу стал в еврейской традиции «вечно живым», в том числе способным покидать небесную обитель и приходить к своему народу вновь.
