Впервые такое представление фиксируется у пророка Малахи в послепленный период; Малахи ограничивается тем, что объявляет однократное возвращение Эли-Яѓу перед концом времен. «Вот, — заявляет Бог его устами, — Я посылаю к вам Эли-Яѓу пророка… чтобы он обратил сердца отцов к детям, а сердца детей к отцам» (Мал. 4:5–6). Из других свидетельств эпохи Второго Храма мы видим, что этот стих породил ожидание второго пришествия Эли-Яѓу, так что отдельные современные фигуры могли восприниматься как его повторное воплощение. Для Мишны также характерно представление, что Эли-Яѓу «сокрыт» и вернется лишь единожды, за день до прихода Мессии, чтобы решить все накопившиеся вопросы правоприменения Торы.
Однако параллельно складывалась традиция, согласно которой Эли-Яѓу достаточно регулярно спускается с небес. Так, во время празднования Песаха пророку выделяется специальный бокал вина, который затем выносят и оставляют у дверей; также считается, что Эли-Яѓу незримо присутствует на каждой церемонии обрезания, где ему посвящено специальное кресло Эли-Яѓу[89]. Существует также много рассказов о встречах тех или иных мудрецов и мистиков с Эли-Яѓу, который раскрывает им небесные тайны или даже выступает в роли чудесного помощника.
Еще одной особенностью древнеизраильского пророчества стало со временем принятие им письменной формы. Ученики записывали за пророками их изречения, из которых впоследствии могли сложиться отдельные книги, а некоторые пророческие произведения, например книга Йехезк-Эля, уже возникали как письменные. Предполагается, что первоначально записывались лишь те пророчества, которые не имели немедленного исполнения, — на случай, если когда-нибудь сбудутся; такие параллели мы находим у соседей древних израильтян; однако тексты пророков считались также пригодными для новых гаданий, а со временем приобрели вневременное значение как свидетельства Божественного Откровения. Древнейшие известные нам пророческие тексты связаны с именами Амоса и Ѓошеа (Осии), живших в Самарийском царстве в VIII в. до х. э., а также их южного — иудейского — преемника Ишайи (Йеша-Яѓу, Исаии) Иерусалимского и Михи (Михея).
Это сложные тексты, частично написанные стихами или напоминающим стихи речитативом, изобилующие метафорами, многозначностью и игрой слов, так что часто смысл их предсказаний остается туманным. Тем не менее, что ясно видно в их учении, так это по-прежнему сочетание критики социальной несправедливости, с одной стороны, и критики многобожия — с другой. «Не умеют поступать справедливо, насилием и грабежом собирают сокровища во дворцы свои!» — сетует Амос (3:10). «Ох вы, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что не остается места!» — вторит ему Ишайя (5:8).
Ишайя был приближен к царю-реформатору Хизкии и выступал, по-видимому, его личным советником. В связи с этим многие его пророчества связаны с внешней политикой. Иерусалимское царство (Йеѓуда, Иудея) было в это в это время в вассальной зависимости от Ассирии и платило ей дань. Многие в Иерусалиме рассчитывали на поддержку Египта против Ассирии и мечтали об освобождении от имперского гнета. Пророк Ишайя же принадлежал к противоположной партии. Ему принадлежит образ Ассирии как бича или жезла Божьего гнева, которым Бог лишь временно — зато необоримо — наказывает Иерусалим за его преступления (Ис. 10). Таким образом, ассирийскому владычеству бесполезно сопротивляться, и единственным оружием может быть лишь обращение к Богу. Напротив, гордыня ассирийского царя, который воображает себя самоличным покорителем всех народов, обернется в итоге его собственным падением, однако не сразу.
Царь Хизкия все же отложился от Ассирии, ответом на что стал карательный поход царя Синаххериба. Иудея была разорена, а Иерусалим около 701 г. до х. э. подвергнут осаде. Посланники Синаххериба агитировали осажденных сдаваться, апеллируя к противникам религиозной реформы. «На что надеется Хизкия? — вопрошали они. — Если на Египет, то он не поможет, а если на Господа, то не Его ли храмы и жертвенники были разрушены Хизкией по всей стране? Быть может, Господь и послал Ассирию разорить эту страну?» (4 Цар. 18, Ис. 36). Хизкия оделся во вретище и отправился в Храм со следующей молитвой:
