Древнееврейские мифы полностью

Утверждение последних строк, будто Бог является причиной не только добра, но и зла, может представлять собой полемику с зарождающимся в Персидской империи зороастризмом, постулировавшим у мироздания два равновеликих начала — светлое и темное. «Но зачем Бог создает зло?» — этот вопрос будет еще много поколений занимать умы теологов. Можно догадываться, что, приписывая своему Богу сотворение зла, Второисаия это зло демифологизирует, лишает самостоятельной сущности; этим он в итоге указывает на преодолимость зла и даже, возможно, на задачу его преодоления, стоящую перед человеком:

Второисаия также подробно разрабатывает полемический концепт язычества, то есть единой, на его взгляд, религии остальных, кроме евреев, народов Древнего мира. Пророческий автор объясняет суть этой религии как поклонение идолам: обвиняет политеизм в ложном обожествлении изготовленных человеком изображений. Статуи действительно были важным элементом древнеближневосточных культов, однако на самом деле не отождествлялись с богами, а лишь репрезентировали их. Второисаия нарочно игнорирует реальную теологию политеизма, потому что его цель — демифологизация: поскольку никаких богов, по его мнению, не существует, поклонение им оказывается на самом деле скрытым обожествлением их репрезентаций, за которыми ничего не стоит. Коль скоро и сам человек есть лишь эфемерное и непрочное творение Бога, тем более эфемерны и не достойны поклонения произведения его рук. Таким образом, любые божества объявляются несуществующими.

Такой образ язычества стал доминирующим в еврейской Библии. Вот как излагает этот концепт псалом 113(115):

Представление о язычестве как поклонении образам — тоже своего рода мифологема, которая символически оттеняет поклонение уникальному трансцендентному Богу, лишенному какого-либо образа. Оно несовместимо с мотивом полубожественных покровителей других народов и позиционирует невидимого и неизображаемого, но все же «живого» Бога как уникальную надмирную силу, управляющую всем историческим процессом целиком.

Наши рассуждения о пророчестве и представлениях древних евреев о нем были бы неполными без еще одного мотива: прекращения пророчества. В какой-то момент прямой канал информационной связи с божественным миром был осознан как принадлежность классической, утраченной эпохи, несовместимый с повседневностью. Окончательные формулировки представлений о конце пророчества, совпавшем со строительством Второго Храма в конце VI в. до х. э., обнаруживаются только в позднейшей — раввинистической — литературе. Тем не менее наблюдается исчезновение пророческих книг из еврейского литературного репертуара второй половины I тыс. до х. э. Последние пророческие книги — Захарии (Зехар-Яѓу) и Малахи — описывают как раз восстановление Храма и вряд ли были созданы сильно позже. На смену им приходит совсем другой жанр (апокалиптика, или литература Откровений), отражающий позднеантичный иудейский мистицизм, далекий от пророческой проповеди в ее изначальном виде. В частности, книга пророка Даниэлля (Даниила), завершенная поздно, около середины ΙΙ в. до х. э., не претендует на продолжение древней пророческой традиции, а приписывает полученные откровения персонажу, живущему еще в Вавилонском плену. Другие книги апокалиптики также бывают написаны от лица великих героев прошлого — напротив, современность воображается как время, откровения лишенное.

^{Пророк Малахи (Малахия). Иллюстрация из книги «Пророки и сивиллы», ок. 1480–1490 гг.}

^{The Metropolitan Museum of Art}