Пятикнижие выдвигает на первый план кодекс из десяти заповедей (Исх. 20:2–17, Втор. 5:6–21), включающих в себя такие, как запреты на убийство, похищение, лжесвидетельство, нарушение супружеской верности, а также предписание уважения к родителям. Однако наивысшей своей точки нравственное измерение еврейского монотеизма находит в так называемом Кодексе святости (Лев. 19) — этико-юридическом пассаже книги Левит. Эта часть книги Левит называется так, потому что начинается с невыполнимого божественного призыва: «Будьте святы, ибо Я свят!» Таким образом, даже святость — ключевое качество Бога — переформулируется как предписание, а не онтологическое свойство. Заповеди святости включают в себя широкий круг ритуальных и повседневных тем, одной из которых является тема разделения: например, запрет засевать поле двумя видами семян или носить одежду из смешанной ткани. Часть из них связана с общественной справедливостью: так, предписывается нелицеприятный суд, запрещается обманывать друг друга, «злословить глухого» и «ставить подножку слепому». Также фигурирует заповедь: при сборе урожая оставлять край поля и виноградника для нищих и бесправных («пришельцев»). Но самая известная заповедь из Кодекса святости — это:
Заключительная формулировка — требование любви к ближнему «как к себе» — станет затем основой для еврейской версии универсального нравственного закона, знаменитого сегодня под названием «золотое правило этики». Действительно, что означают слова «люби, как себя»? Как именно я люблю себя, чтобы этому можно было следовать как моральному принципу? Еврейская традиция прочтет это как прежде всего запретительную заповедь. Так, в арамейском переводе Пятикнижия, Таргуме Псевдо-Йонатана (I тыс. х. э.), эти слова развернуты до «что ненавистно тебе, не делай ему». Любовь к себе тем самым интерпретируется чисто практически, как избегание ненавистного, и эмпатически переносится на «ближнего — такого, как ты». Талмуд приписывает аналогичную трактовку мудрецу Гиллелю Старшему, жившему на рубеже христианской эры.
Устную традицию, восходящую к школе Гиллеля, мы слышим и в Новом Завете. Там Иисус также выделяет две заповеди любви — к Богу и к ближнему — в качестве всей совокупности учения Библии (Мф. 7:12, 22:36–40); он также сходным образом разворачивает слова «люби, как себя» до «как хотите, чтобы с вами поступали бы люди, так и вы поступайте с ними». Это такое же золотое правило этики, только взятое в позитивном аспекте, без «не». По всей видимости, такая трактовка библейского предписания была к I в. х. э. широко распространена. В другом месте Нового Завета сохраняется и негативный аспект золотого правила — запрет «делать другим то, чего себе не хотите» (Деян. 15:20, 28). Именно негативный, запретительный смысл золотого правила остается для еврейской этики основным: его задача в том, чтобы ограждать Другого от моих эготических желаний. Наряду с соседними запретами на злопамятство и мстительность оно направлено на построение идеального общества.
Таким образом, библейскую революцию можно вслед за Эмманюэлем Левинасом описать как переход от священного к святому. То, что было сакральным, давало человеку надежду, — весь строй космической религии с ее мифами, статуями и священными деревьями, — объявляется обманом и уничтожается. Человек остается наедине с безусловным требованием Бога поступать по правде — и не ради спасения души или загробной жизни, а из невозможности действовать иначе. Тем самым Бог выступает инстанцией одновременно и ответственной за существование зла, и возлагающей на человека ответственность за неспособность это зло искоренить.
Пророк Моше видит Землю Обетованную: новоевропейское изображение. Б. Уэст, США, 1801 г.
