Само празднование Шаббата выступает «зазором» в тварном времени, ориентирующем на иное по своей сущности время Бога. Не творение, а недеяние Бога оказывается предметом праздника, и суть этого праздника опять-таки запрет, а не воспроизводящее космогонию действие. Язык архаического ритуала здесь использован, чтобы выразить достаточно контрмифические идеи. В раввинистическом обряде сложилась не только церемония встречи Субботы, но и церемония ее завершения. Она подчеркивает, что, в отличие от архаического воспроизведения космогонии, Шаббат связан не только и не столько с идеей воссоединения (с первоисточником), сколько с идеей разделения. В рамках этой церемонии произносится следующая формула: «Благословен Ты, Господи, <…> отделивший святое от будничного, свет от тьмы, Израиль от народов, а седьмой день — от шести дней деяния».
Таким образом, Бога благодарят за учреждение не только космических границ (свет — тьма), но и границ. С одной стороны, исторических (Израиль — остальные народы), а с другой — ритуальных (святое — будничное). Святое — ассоциированное со светом и народом Израиля — нуждается прежде всего в отделении от всего остального, характеризуется через табу. Шаббат не только приостанавливает, но и перезапускает историческое время.
Все это показывает, что Шестоднев и Шаббат представляют собой случай использования мифо-ритуальной конструкции для передачи идей другого порядка. Хотя характерные элементы архаического мифа — многобожие, битва с хаосом и др. — были удалены или приглушены, перед нами тоже своего рода мифологема, только монотеистическая. Мы видим, что этот монотеистический миф содержит в определенной степени и контрмиф: выражает концепты надмирности Бога, линейного времени и развивающейся истории.
За первым рассказом о творении немедленно следует второй, гораздо более архаический по многим своим деталям (Быт. 2:4–3:24). В этой версии рассказа организации космоса предшествовал не сырой и безграничный хаос, а безводная пустыня, в которой ничего не росло. Затем Бог — в этом рассказе Его зовут двойным именем YHWH
Лишь после этого Бог посадил рай (то есть сад) в месте под названием Эден (Эдем), откуда вытекали четыре великие реки, и поместил туда человека в качестве садовника. Мотив сада богов известен и в других мифологиях древнего Ближнего Востока, в том числе из Сказания о Все Видавшем (Гильгамеше). Несмотря на то что выражение «сад богов» (или Бога) в Пятикнижии все же встречается (Быт. 13:10), здесь Эденский сад никак не связывается с Богом. Напротив, он предназначен для пропитания человека[110]. Тем не менее далее мы узнаем, что сад использовался Богом для прогулок (Быт. 3:8). В избегании прямой ассоциации сада с Богом, а не человеком можно видеть элемент демифологизации[111]. Мотив попадания героя в волшебный сад — и его последующего изгнания — мы уже описывали в главе 1 как сюжет приводимого пророком Йехезк-Элем мифа (Иез. 28); возможно, обоим предшествовала общая нарративная традиция. Однако версия Пятикнижия, где речь идет о человеке Адаме, отличается гораздо меньшим количеством элементов чудесного.
Бог создает Адама из глины: христианское изображение. Иллюстрация из «Книги хроник», 1493 г.
В отличие от первого рассказа о творении, где человек создан сразу «мужским и женским», во втором рассказе человек Адам одинок. Более того, хотя он таким изначально сотворен, Бог находит в этом проблему; так, на смену всеобъемлющему «хорошо» Шестоднева впервые приходит выражение «не хорошо», когда Творец восклицает:
